Ядовитая дочь

Глава 62

ГЕНРИ

Мне не по себе, от того что приходиться снимать людей со стен крепости. Нам нужен каждый способный держать оружие на защите крепости, особенно в три самых тёмных дня года, но если мы хотим осуществить этот заключительный этап нашего плана мести, нам не обойтись без помощи.

У нас нет достаточно людей, чтобы выступить против Карренвеллов и каждой другой магической семьи в Лунами́де, но у нас есть стратеги и поддержка повстанческих сил. Я не самый набожный человек, но я молился Семерым Божествам, когда мы пересекали Лес Истощённых.

Я сильно нервничаю, из-за того,то оставил родителей в крепости одних, без Картера и Брайса, которые могли бы их поддержать. Прощание с ними ощущалось таким окончательным. Я меньше переживаю за людей Маунтин Хейвен и больше беспокоюсь о том, чем будут заниматься эти эволюционировавшие Истощённые в течение трёх дней темноты.

У моих родителей нет преимущества быть Бессмертными, как я, но мне остаётся только довериться, что они справятся сами. Сейчас не время позволять своему вниманию распадаться, особенно когда Харлоу может читать моё беспокойство в моей ауре.

Мы остановились в роскошном пансионе в юго-западном квартале города. Он достаточно близко к Южной крепости, чтобы мы могли легко туда добраться, но достаточно далеко, чтобы создавать иллюзию независимости.

Это была идея Харлоу. Не оставаясь в доме её семьи сразу после нашего прибытия, мы заявляем о себе как об отдельной стороне от Карренвеллов и, следовательно, вне сферы их интересов.

Я застёгиваю последние пуговицы на своём жилете и надеваю пиджак, выглядывая в окно пансиона. Картер и Наима сидят на заднем патио. Наима присоединилась к нам на этой части пути, поскольку она столь искусная целительница, и вполне возможно, нам понадобится более серьёзная помощь, если всё пойдёт не так. Она, Картер и Брайс тоже остановились в пансионе. Дополнительное преимущество того, что мы живём не в доме Карренвеллов, заключается в том, что это даёт им возможность приходить и уходить, не привлекая внимания Карренвеллов.

Наима запрокидывает голову и смеётся над чем-то, что сказал Картер. Наблюдать за ними — всё равно что сидеть в первом ряду на представлении близости, хочешь ты того или нет. Это не большие, широкие жесты. Это сотни маленьких прикосновений. Это то, как он всегда может понять, когда ей хочется чая, и всегда держит под рукой её любимые сорта. Это то, как она останавливается у нашего стола и кладёт руку ему на плечо, когда он напряжён. Я всё ещё помню тот день, когда он вбежал в бар, чтобы встретиться со мной и Брайсом, и сказал, что теперь может видеть цвета. Как бы я ни был рад за него, я также немного завидовал.

Когда я был молод и беспечен, я стремился к такой близости, но я провёл годы, пытаясь вырвать само желание любви прямо из своей груди. Я не умирал столько раз, чтобы позволить себе слабость, когда я так близко к той мести, которую заслуживает мой народ.

Но я морил эту мечту голодом так долго, что она стала когтистой и хитрой. Если ей дать хотя бы крошечный шанс, она снова пустит корни и вырастет во что-то неудержимое. Желание — опасная вещь. Пожалуй, это единственное, чего я не смогу пережить.

Я всё время так остро ощущаю Харлоу — так тонко настроен на перемены её настроения. Я чувствую её беспокойство. Она одновременно испытывает облегчение и не может найти покоя, вернувшись в знакомую клетку. Когда мы ехали через Северную крепость, она всю дорогу не отрывала взгляда от окон особняка. Я её не виню. Она хочет увидеть свою сестру, и это отчаяние будет только расти, пока она не сведёт счёты с Рейфом Мэттингли.

Я перепробовал всё, что мог придумать, чтобы вбить клин между Харлоу и её семьёй. Правда в том, что этот клин уже существовал, но всё, что она узнала, не сделало её ни на йоту более откровенной о том, какой магией обладают её брат, сестра или мать. Я надеялся, что мы будем немного лучше подготовлены, но я не рассчитывал, что она узнает о том, что я Бессмертный, до Фестиваля Тёмной Звезды, и уж тем более не ожидал, что ей придётся столкнуться с потерей Гейвена так скоро после этого.

Вместо того чтобы заставить ее полагаться на меня, она замкнулась в себе.

У меня больше нет времени. Я должен сделать всё, что смогу, чтобы вернуть её доверие.

Она проводит руками по своему тёмному платью и поворачивается из стороны в сторону. Мне не нужно видеть цвета, чтобы знать, что оно чёрное. Это цвет, который все надевают в ночь Агонии.

Я знаю, что она, должно быть, нервничает, но могу заметить лишь самые слабые намёки на это в её напряжённой осанке.

Я видел это на её лице, когда рассказал ей о том, что её отец убивает всех, благословлённых священным огнём. Она сразу поняла, что это правда, но всё равно верит, что другого способа сохранить её народ в безопасности нет. Я уважаю то, что она не играет в героя, но у неё есть собственный кодекс. Я просто не знаю, как совместить наши цели с этим кодексом.

Она становится перед зеркалом и втыкает несколько шпилек в свои завитые волосы, чтобы убрать их от лица. Затем она прижимает ладонь к сердцу и опускает взгляд. Она вздыхает и качает головой, сцепляет руки и смягчает лицо, придавая ему печальное выражение.

— Ты репетируешь, как выглядеть грустной? — я почти смеюсь над абсурдностью этого.

Она бросает на меня раздражённый косой взгляд.

— Да, Генри. Через час все будут смотреть на меня, пока я буду говорить кучу неправды о том, каким великим человеком был мой жуткий, преступный покойный муж. Мне нужно выглядеть достаточно печальной, чтобы они поверили, что моё горе искреннее, но не настолько печальной, чтобы они решили, будто я не нашла утешения в новом браке со своим горным мужем.

Она снова всматривается в своё лицо, перебирая несколько едва заметных выражений, пока не останавливается на одном и не поворачивается ко мне.

— Это лицо говорит: «Мне грустно, что мой муж умер, но я рада, что нашла кого-то нового, кто женился на мне и придал мне ценность согласно нашим несовершенным общественным представлениям о женщинах»?

Я прикусываю губу.

— Не уверен, что оно говорит всё это, но выглядит искренне, если ты именно этого добиваешься.

Она разворачивается и возвращается к зеркалу с ухмылкой на лице.

— Почему ты такая спокойная? — спрашиваю я.

Она тянется, поправляет мой галстук и смотрит на меня снизу вверх, в её глазах играет озорство.