Ядовитая дочь

— Мне не больно. У тебя были свои счёты, и я сделаю всё, что должна, но давай сразу проясним, как всё будет происходить. Я не скажу своей семье, кто ты. Когда мы через три дня вернёмся в Лунами́д на Фестиваль Тёмной Звезды, я попрошу тебя кое-что сделать, и ты не будешь задавать вопросов…

— Я не могу этого обещать, если не знаю, о чём речь, — возражаю я.

Харлоу поднимает руку.

— Всё моё сотрудничество полностью зависит от того, поможешь ли ты мне вернуть мою сестру. Если ты станешь ещё одним препятствием между мной и ней, мне придётся управиться с тобой так же, как я управляюсь со всеми остальными.

Это ловушка, в которую мне придётся шагнуть. Если я сейчас ничего ей не дам, она разрушит всё — и получит удовольствие, заставляя меня страдать.

— Ладно. Я согласен.

Она протягивает руку, и я пожимаю её.

— Хорошо. Теперь есть ли что-нибудь, что ты хотел бы мне рассказать? — спрашивает она.

В голове проносятся все слова, которые мне хотелось бы сказать.

Я убил Гейвена.

Я использую тебя, чтобы помочь свергнуть твоих родителей как правителей Лунами́да.

Я не могу перестать думать о том, как ты вздыхаешь после того, как кончаешь.

Но сейчас не время для признаний. Ни одно из этих слов я сказать не могу.

— Можно я задам тебе вопрос, и ты ответишь честно? — спрашиваю я.

Она кладёт руки на бёдра.

— Я, конечно, подумаю.

— Почему ты миришься со всем, что делают твои родители, если ты явно не согласна с их методами?

Она запрокидывает голову и тяжело вздыхает.

— А какой у меня есть другой выбор, Генри? Дело не в какой-то разрушительной привязанности, которую я к ним испытываю. Городу нужен мой отец, чтобы удерживать рубеж. Во всём Лунами́де больше нет никого с священным огнём. Кто ещё будет зажигать стену? Ему и Эйблу уже почти не по силам поддерживать её вдвоём.

Я вспоминаю признание Гейвена.

— Тебе не кажется странным, что Вардек никогда не благословил священным огнём кого-нибудь ещё из города?

— А тебе не кажется странным, что Вардек не благословил священным огнём кого-нибудь ещё в крепости? — парирует она.

— У нас население значительно меньше. Невероятно, чтобы в Лунами́де не нашлось ни одного человека.

Она пренебрежительно машет рукой.

— Ты этого не знаешь. Божественные действуют загадочными путями — по крайней мере, так мне всегда говорили.

— Я знаю. — Я не должен был говорить ей этого так рано, но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Она скрещивает руки на груди, внимательно изучая моё лицо, словно пытаясь заметить ложь.

— Почему я должна тебе верить? Всё, что ты делаешь, — это лжёшь. Ты не пытался выследить Рочелли из-за атаки повстанцев, в которой пострадала твоя мать на ужине по случаю помолвки. Ты работаешь с ним.

Я провожу рукой по волосам, пытаясь хоть как-то исправить ситуацию.

— Технически тогда я ещё не знал, что мы работаем с ним, и та атака была организована группой бунтовщиков-отступников — не по его приказу. Когда мы были в Лунами́де и я украл у тебя ту записку и бросил её в огонь, это было потому, что я узнал почерк своего отца.

Она никак не реагирует, но всё её внимание приковано ко мне, поэтому я продолжаю.

— До этого момента я не знал наверняка, что они работают с Рочелли и повстанцами. Но это всё подтвердило, и когда мы вернулись, я их прижал.

— Твой отец — это Рочелли?

Я не могу сказать ей, что Гейвен рассказал мне о детях, благословлённых Вардеком, сразу после того, как я нанёс ему смертельный удар. Мне нужно солгать — и солгать убедительно.

— Нет. Он в сети, но не их лидер. Оказывается, вся переписка от агентов повстанцев подписывается именем Рочелли, но с маленькой буквы

р

. А письма от самого лидера Рочелли — с заглавной. Но у него есть надёжный источник в сети, который точно знает: твой отец приказал убить всех, у кого был священный огонь.

Я жду, что она усомнится, начнёт спорить, взвешивать эту информацию, но она выглядит так, словно уже приняла её правдивость — скорее разочарованной, чем удивлённой.

— Я никогда лично не видела благословения Вардеком. Мне следовало бы насторожиться из-за того, как редко это происходило, но я почти никогда не присутствовала на благословениях. Раньше мои старшие братья и сёстры по очереди занимались этим, но пару лет назад Келлан взял на себя большую часть. Конечно, у моей семьи есть способы заставлять людей забывать некоторые вещи… — Она пожимает плечами.

Это первый намёк на магию кого-то из её братьев и сестёр, который она мне даёт. Я не могу понять, имеет ли она в виду просто манипуляции Келлана или намекает, что кто-то из Карренвеллов способен стирать память.

— Но даже если новые благословения появятся со временем, пройдут годы, прежде чем подросток сможет достаточно овладеть священным огнём, чтобы зажигать всю стену. Мой отец — печальная необходимость.

— Только не если вы используете воду из колодца. Ты, должно быть, заметила, что мы зажигаем стену крепости лишь через ночь.

Глаза Харлоу вспыхивают, и она кивает.

— Мы дополняем её водой из колодца и покрываем ею оружие.

— И этого достаточно? — Харлоу хмурится. — Подожди… не отвлекай меня. Твои родители знают, кто такой Рочелли?

Я качаю головой.

— Нет, не знают. Я не пытаюсь тебя отвлечь. Я просто говорю, что священный огонь — не единственный способ защищать городские стены, особенно если твой отец убивает любого, у кого может появиться шанс его заменить.

Она тяжело вздыхает.

— И кого, по-твоему, следует поставить править Лунами́дом? Рейфа? Если он Рочелли, как ты думаешь, что произойдёт, когда он захватит власть? Ты его видел. Он куда хуже моих родителей — а это уже о многом говорит.

Я поднимаю руки, пытаясь удержать её раздражение.

— Я знаю. У меня нет ни капли симпатии к этому человеку, но сейчас меня больше занимает новая информация о твоём отце.

— Чего ты добиваешься? Разрешения ненавидеть его? — Она горько смеётся. — Разрешение выдано, Генри! Встань в очередь. Уверяю, она очень длинная.

Я провожу рукой по лицу.

— Будь уверена, я прекрасно ненавижу его — вне зависимости от того, разрешаешь ты мне это или нет. Я лишь спрашиваю: если представится возможность обойтись без твоего отца, ты встанешь у меня на пути?

Она скрещивает руки на груди и отворачивается, но ничего не говорит.

Снаружи раздаются колокола. У меня больше нет времени попытаться примириться с ней.

Я прочищаю горло.

— Пора на…