Страница 198 из 249
— Что будет, если я не позволю тебе пить?
Я облизываю губы, вспоминая, что моя жена на вкус как железо, вино и вишня.
— Прошлой ночью я выпил довольно много, так что какое-то время буду в порядке. Но в конце концов мне придётся найти кого-то другого, кто согласится.
— Ты тоже будешь трахать их, пока делаешь это?
— Нет. Я буду трахать только тебя.
— О, думаю, ты уже проделал довольно основательную работу — во всех смыслах этого слова, — говорит она, и её голос полон сарказма.
Теперь уже ясно, что она ни за что не согласится на этот план.
— Я знаю, что ты злишься, — говорю я.
Она поднимает руку, останавливая меня.
— Ты меня обвёл вокруг пальца. Я знала, что твоя аура отличается. Это стало понятнее после того, как ты объяснил, что твоя мать использовала магию Ашера, чтобы вернуть тебя, но я никогда не могла представить, что ты Бессмертный. По правде говоря, я даже никогда не слышала самого слова «Бессмертный» до той истории позавчера вечером.
Я наклоняю голову набок.
— Но они же есть в истории о Стелларии.
Она качает головой.
— Не в Лунами́де.
Я хмурюсь.
— То есть в вашей версии истории мужчина, который возвращает Ашера, просто превращается в Истощённого?
Она кивает.
— Потому что он был разделён — ни живой, ни мёртвый, и они считают, что это свело его с ума настолько, что он перестал пить кровь у добровольцев и начал высушивать людей досуха. Поэтому их и называют Истощённые.
Это довольно любопытное отклонение от оригинальных записей и устных преданий, но мне интересно, почему и как это произошло. Устные истории всегда изменяются, но исключить тот факт, что Истощённых на самом деле создало стремление к большей силе, кажется намеренным решением. Не случайная адаптация привела к странной болезни и оживлению тех, кого питал первый Бессмертный. Его погубило то, что он начал пить воду из колодца, пытаясь завладеть ещё большей магией. К тому времени, как он это понял, Истощённых стало слишком много, и они были слишком голодны, чтобы их можно было удержать. Их число продолжало расти.
Мне интересно, когда именно версия истории в Лунами́де изменилась и почему никто из тех, кто помнит старые сказания, не оспаривает её. Я вспоминаю последний Фестиваль Тёмной Звезды, на котором был в городе. Я слышал их версию истории и счёл её необычной, но тогда решил, что она меняется в зависимости от того, кто в тот год играет роль Стелларии.
Харлоу выпрямляется, её лицо становится маской безразличия. Это почему-то хуже, чем если бы она кричала на меня в ярости. Это заставляет меня задуматься, как она отреагирует на смерть Гейвена.
— Ты привёл меня сюда, — говорит она, и её голос лишён эмоций. — Ты обходил стороной то, кем являешься, и использовал меня ради моей крови. Не пойми меня неправильно. Мне это понравилось. Но я почти уверена, что ты знал, как именно ляжет на меня эта новость, иначе сказал бы раньше.
Я меняю позу, пытаясь найти способ оправдаться.
— Я держал это в секрете, потому что мне нужно было, чтобы ты довела брак до конца, чтобы мы получили ресурсы, которые обещала твоя семья. Я не приводил тебя сюда, чтобы использовать ради твоей крови.
Она сверлит меня взглядом через зеркало.
— Говори себе всё, что хочешь. Я не удивлена, что ты меня использовал. Честно говоря, меня поражает только то, что у меня всё ещё есть способность верить, будто кто-то может хотеть от меня чего-то, кроме выгоды. Всем нужна кровь. Просто у тебя это более буквальное значение.
Я ожидал, что её реакция будет болезненной, но не предполагал, что её равнодушие — то, что она ставит меня в один ряд со всеми остальными в своей жизни — ранит так глубоко.
Мне хочется спорить. Сказать ей, что я другой. Что я не такой, как её семья.
Вот только я такой.
Я использую её. Я действительно её обманул, и буду продолжать это делать, сколько потребуется. Я даже рассчитываю на благополучие её сестры как на мотивацию, чтобы она довела всё до конца.
С самого момента, как мои родители придумали этот план, меня устраивали любые побочные жертвы со стороны женщины, с которой я никогда не встречался. Я перенёс своё осуждение её семьи на неё саму и ни разу не задумался, что семья, готовая пожертвовать людьми крепости, без колебаний пожертвует и собственными дочерьми.
Десять лет я был настолько сосредоточен на собственном горе и гневе, что ни разу не подумал о том, что выполнение этого плана не избавит меня от них. Оно лишь передаст их кому-то другому.
— Я думал, ты будешь злиться сильнее, — говорю я.
— На тебя? Зачем? Ты делаешь то, что сделал бы любой на твоём месте. — Она качает головой и начинает закалывать волосы в тугой узел. — Нет. Я злюсь не на тебя. Я злюсь на себя за то, что не увидела того, что было прямо у меня перед глазами.
Она встречается со мной взглядом в зеркале туалетного столика.
— Это ты забираешь женщин из Лунами́да? Или, точнее… это делаешь ты и другие, подобные тебе?
Когда она спрашивает, в её голосе нет страха, и это тревожит куда больше, чем её отсутствие злости.
Я качаю головой.
— Нет. Нам нет нужды делать это. Женщины здесь сами вызываются, потому что это ощущается…
Она бросает на меня взгляд, который ясно говорит: она знает, как это ощущается. Она проводит тёмным цветом по своим полным губам. Я даже без подсказки знаю, что это красный. У неё всегда красный.
Она встаёт, снимает платье с вешалки рядом с туалетным столиком и надевает его через голову. Я даже не пытаюсь предложить завязать его для неё. Она и сама быстро справляется со шнуровкой.
Тёмный шёлк настолько тонкий и нежный, что с таким же успехом его могло бы и не быть вовсе. Драпированный вырез опускается между её грудями, а тонкие бретели несколько раз перекрещиваются на спине, подчёркивая изящные мышцы верхней части её спины. Платье заканчивается чуть выше её шрама. На мгновение всё, о чём я могу думать, — это развязать тот бант, смотреть, как платье соскальзывает с её бледной кожи, и широко раздвинуть её ноги, чтобы попробовать её на вкус.
Это платье — наказание, и никогда ещё мне это не нравилось так сильно.
Она проводит пальцами по ключице и вверх по шее, останавливаясь прямо на том месте, где я впервые укусил её прошлой ночью. Я исцелил все следы, которые оставил на её нежной коже, но я знаю, что она пытается напомнить мне о том, чего я не могу получить.
— Моим намерением не было причинить тебе боль.
Она резко напрягается.