Ядовитая дочь

Быть желанной это выход, билет, который унесёт их из родительского дома в дом, которым они будут управлять сами, в собственное убежище внутри оживлённого, обнесённого стенами города. Они не знают, как желание прокисает и превращается в контроль. Они не видели, как мужчины используют своё желание, чтобы оправдать насилие. Они не видели того, что видела я.

Я больше не мечтаю быть желанной. Я предпочитаю, чтобы меня боялись.

Я хочу видеть широко раскрытые, полные ужаса глаза, когда я шепчу имя женщины, приговорившей их к смерти за их преступления. Всегда есть мгновение потрясения, когда яд распространяется по их телам, но оно быстро сменяется торгующимся, сдавленным: «Мне жаль».

Они никогда не имеют этого в виду. Сожаление — это то, что люди чувствуют в сердце, раскаяние, рождённое осознанием своей вины и желанием искупить её.

Им не жаль причинённого вреда. Им жаль, что их поймали.

Я ныряю за занавеску в глубине бара, и женщина за столиком вздрагивает. Я сажусь напротив неё.

Судя по тому, что видно из-под её капюшона, она молода и красива: тёмные глаза, гладкая смуглая кожа, подчёркнутая светло-голубым плащом. Достаточно одного взгляда на сгорбленные плечи, чтобы я поняла — это моя клиентка, даже без фиолетовой ленты на её запястье и подтверждения Беа.

Несколько мгновений она просто смотрит на меня, её глаза широко раскрыты от страха и сомнения.

— Мисс… Лисица?

Ни одна из этих женщин не подозревает, что им помогает младшая дочь Карренвеллов, но им нужно как-то ко мне обращаться. Они прозвали меня Ядовитой Лисицей из-за почти пустых флаконов, которые я оставляю на каждом месте, обёрнутых маленькой фиолетовой лентой. Эти следы стали моей подписью, и в каждом я оставляю следы разного яда, чтобы сбить Келлана с толку, поскольку он и остальные члены моей семьи считают, что в моём распоряжении лишь один вид отравы.

— Никаких имён, пожалуйста, кроме имени вашей цели, — говорю я.

Женщина словно съёживается, кивая тем уменьшившимся, привычно покорным движением, которое свойственно лишь тем, кого бьют регулярно. Я почти чувствую, как яд пульсирует под моей кожей, когда гнев поднимается. Я делаю долгий глоток эля, надеясь усмирить жжение в губах.

— Продолжайте, расскажите мне свою историю, — добавляю я.

Её взгляд метается по залу, затем она чуть откидывает капюшон. Без тени я вижу синяк вокруг её правого глаза и более старый, бледнеющий вдоль линии челюсти. Она отодвигает застёжку плаща, чтобы показать тёмно-синие отпечатки пальцев на горле.

— Становится хуже, — шепчет она хрипло. — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, но на прошлой неделе, когда он сделал вот это, — она касается шеи, — у меня так потемнело в глазах, что я подумала, он меня убьёт. А мой старший вступился, и Рон тоже его избил. Я не могу смотреть, как это повторяется с ними. У меня трое детей, мисс. Пожалуйста.

Я внимательно её изучаю. У большинства жертв есть естественная интонация, граница, до которой они доходят, и слова дальше не идут, и я слышу несказанное в паузе. Страх больше слов, и это я понимаю.

Но эта женщина говорит всё и не оставляет ничего за пределами сказанного.

Она опускает руку под стол и высыпает тяжёлый мешочек мне на колени.

Мой взгляд резко поднимается к её глазам.

— Это слишком много.

Она качает головой, и в её глазах выступают слёзы.

— Клянусь, это не так. Я сделаю всё, что потребуется, чтобы защитить моих детей. Используйте это для другой женщины, которая не может позволить себе вашу помощь.

Я сжимаю губы. Я беру плату только с тех, кто может позволить себе заплатить хоть что-то. Большую часть денег я жертвую женщинам, которым нужна поддержка после того, как я избавляю их от мучителей, или на переселение юных девушек, которым необходимо сбежать из жестоких родительских домов.

Но эта женщина не выглядит настолько обеспеченной, чтобы расставаться с такой суммой. В голове у меня звенят тревожные колокола.

— А как же ваши дети? Как вы можете позволить себе пожертвовать стольким? — спрашиваю я.

Женщина колеблется.

— Мейбел из «Чернила и Ива» сказала мне, что вы в основном тратите свое время на благотворительность. Я не буду спрашивать, как вы можете себе это позволить, если вы не спросите меня, как я себе это позволила.

Я киваю. Мейбел — превосходный судья характеров и надёжная часть нашей сети. Я могла бы отложить всё до завтра и утром убедиться у неё лично.

Я привязываю кошель с монетами к поясу.

— Хорошо. Где ваш муж будет завтра ночью?

Глаза женщины расширяются. Теперь я вижу на её лице обнажённое отчаяние. Она по-настоящему напугана.

— О нет, мисс. Пожалуйста. Я и так сильно рисковала, просто придя сюда. Если это не случится сегодня, он узнает, что я просила соседку присмотреть за детьми. Хуже того, мне пришлось проследить за ним, чтобы узнать, где он будет. Сомневаюсь, что завтра смогу сделать это снова, не попавшись.

Я поднимаю руки.

— Хорошо, спокойно. Я сделаю это. Просто скажите, где его найти и как он выглядит.

— Он пошёл в таверну «Бессердечная Гавань» с друзьями. Они дружны как братья, но будьте осторожны и с ними. У него тёмные волосы, оливковая кожа и глаза, как тёмное грозовое небо. Но вы узнаете его по пальто. Оно из тонкой ткани, тёмно-синее, с вышивкой золотыми листьями на лацкане. Когда мы познакомились, он сказал, что звёзды ничто по сравнению с моими глазами, и подарил мне розу. У него такая лёгкая очаровательность, но не дайте себя обмануть, — говорит она с горечью.

— Самые настоящие чудовища всегда выглядят наиболее непринуждённо, — отвечаю я. Я беру её руки через стол и сжимаю их.

— Спасибо, — выдыхает она, обхватывая мою руку обеими ладонями. Она моргает, сдерживая слёзы. — Клянусь, я усвоила урок, и без него, без его игры и пьянства на наши деньги, я смогу лучше заботиться о детях. Вы не представляете, что это для меня значит.

Я киваю, натягивая капюшон ниже.

— А теперь сделайте мне одолжение и выпейте у стойки. Завяжите разговор и с барменом, и с тем, кто окажется рядом с вами, и позаботьтесь о том, чтобы оба знали ваше имя. Затем уйдите через час и возвращайтесь домой. Останьтесь у подруги, которая присматривает за детьми, до десяти ударов колокола, а потом уложите их спать.

— Зачем? — спрашивает она.

— Чтобы у вас было алиби, когда придут стражники.

Она тяжело сглатывает и кивает, пока я возвращаю ей несколько монет.

— Удачи, — говорю я.