Ядовитая дочь

Когда я осторожно высовываю голову из своей комнаты, Гейвен всё ещё не вернулся со своего шпионства. Я не хочу оставлять его здесь, но если начну рыскать по комнате восстановления в поисках его, то наверняка наткнусь хотя бы на стражников. Теперь, когда я знаю, что там происходит, у меня гораздо меньше желания что-либо там исследовать.

Я торопливо иду по коридору и спускаюсь по задней лестнице на первый этаж. Если выйти через двери в художественном крыле, я окажусь ближе всего к входу в пещеры, но мне всё равно придётся пробежать пару миль. С таким количеством адреналина в крови это не станет проблемой.

Скульптуры Кенними́ры нависают в тени. Сегодня ночью их вуали опущены, и они тихо шуршат, пока я быстрым шагом иду по коридору к свободе. Как только в поле зрения появляется выход во двор, я слышу голоса из-за угла.

Галерея — единственная дверь между мной и моим побегом. Я прижимаю палец к замку, и он щёлкает, открываясь. Я проскальзываю внутрь и закрываю дверь, успевая заметить меняющуюся картину напротив входа за секунду до того, как дверь захлопывается.

Отступая в глубь комнаты, я слушаю, как голоса становятся громче. Шаги гулко отдаются по каменному полу. Я сразу узнаю голос Генри. Я задерживаю дыхание, наблюдая, как тени проходят в щели под дверью.

Я не позволяю себе снова вдохнуть ещё целую минуту после того, как в коридоре воцаряется тишина.

Галерея почти полностью погружена во тьму. Единственный свет исходит от столбовых свечей на столе в нескольких футах перед стеной с картинами. В этом тусклом свете меняющиеся картины кажутся зловещими. Я поворачиваюсь и возвращаюсь к двери, прижимая ухо к дереву, чтобы прислушаться.

В тот же миг, как моё ухо плотно касается поверхности, деревянная дверь отходит в сторону.

Я едва не вываливаюсь в коридор, но Генри хватает меня за руку.

Он переоделся в узкие чёрные брюки и тёмно-красную рубашку на пуговицах. Его волосы влажные, пряди падают на лоб. Чем он занимался, что ему понадобилось принимать ванну после этого? Он участвовал в охоте?

Я ищу хоть какой-нибудь признак чудовища внутри него. Когда он улыбается, не мелькает никаких острых клыков, только привлекательная, лёгкая улыбка лучшего лжеца, которого я когда-либо встречала.

Он смотрит на меня, затем через моё плечо в галерею.

— Что ты здесь делаешь?

Во рту у меня пересыхает, а в голове мечутся объяснения и каждое звучит слишком натянуто.

— Ты сказал мне развлечь себя, пока не вернёшься. Я оставалась внутри. А ты что здесь делаешь?

Он делает шаг в комнату, увлекая меня внутрь вместе с собой.

— Я учуял тебя.

— Учуял меня?

Мою кровь. Он учуял мою кровь на замке, потому что я идиотка, которая не вытерла её.

Теперь я в ловушке. Мне нужно остаться. Мне нужно притворяться.

Холодный пот выступает на коже. Мне просто нужно успокоиться и всё будет хорошо. Он ничего не знает.

— Слишком темно для того, чтобы рассматривать искусство, — говорит Генри.

— Поэтому я и уходила. Я не смогла найти больше свечей.

Он смотрит на меня подозрительно, затем пересекает комнату и подходит к корзине, спрятанной в дальнем углу. Он достаёт ещё несколько толстых свечей, зажигает их от уже горящих и ставит на стол рядом с остальными.

У меня нет выбора, кроме как подойти и встать рядом с ним, глядя на картины. Сразу же изображение начинает меняться. Я изо всех сил стараюсь взять себя в руки. Заставить свой разум обратиться к гневу, или к спокойствию к чему угодно, только не к страху.

Моё сердце колотится так сильно, что мне становится дурно. Он, наверное, видит, как пульс бьётся у меня на шее. Наверное, это делает его голодным.

Кровоточащие леса! Мне нужно успокоиться и заставить его уйти. Мне нужно получить фору. В любых других обстоятельствах я могла бы просто подыграть на эту ночь и ускользнуть в следующий раз, когда он уйдёт по каким-нибудь официальным делам. Но я слишком дёрганая и взвинченная, и он поймёт, что что-то не так, если я не избавлюсь от него.

Годами я тренировала себя выглядеть спокойной в невозможных обстоятельствах, но сейчас вся эта выучка меня подводит. Я не могу владеть собой, стоя рядом с мужчиной, который хочет выпить меня досуха.

— Харлоу.

Он знает. Я понимаю это по тому, как слишком спокойно он произносит моё имя. Я не понимаю, как он догадался, пока не поднимаю взгляд на картину снова. Рама перед нами изменилась, теперь она похожа на ряд злобных зубов.

Наконец я встречаюсь с ним взглядом.

— Ты знаешь.

Он бросается на меня, но я пригибаюсь и выхватываю клинок из сапога. Всё, что у меня есть, это скорость и эффект неожиданности.

Когда он снова кидается на меня, срабатывает рефлекс, выработанный годами тренировок с Гейвеном, я отбиваю его попытку схватить меня за руку. Я вонзаю клинок между его рёбер.

Есть причина, по которой я не убиваю таким способом. Отвратительное ощущение, когда металл скользит сквозь его плоть, когда моя рука выдёргивает его обратно, а из раны льётся кровь, от этого у меня сводит желудок, но на всякий случай я делаю это снова.

Затем я разворачиваюсь и бегу.

Последнее, что я слышу перед тем, как выскользнуть из галереи, звук тела Генри, падающего на пол.