Ядовитая дочь

— Люди напряжены, и мэр использует это, чтобы укрепить свои позиции, — говорю я. — Он навещает семьи тех, кого посадили за протесты против второй кровавой десятины. Неблагословлённые видят в нём своего защитника. Когда он говорит, они словно зачарованы, и он постоянно отпускает колкости в адрес Карренвеллов.

— Это хорошо, — говорит мой отец.

Я хмурюсь.

— Не уверен. Я не думаю, что это человек, которого мы сможем контролировать. Мы все знаем этот тип. Он просто ещё один Харрик, только хуже.

— Никто не хуже, — ворчит мой отец.

— Представь Харрика с благословением от Полма.

Мой отец напрягается.

— Вот именно, — говорю я. — Он последний человек, которому следовало бы иметь благословение манипуляции, но оно у него есть. И, судя по всему, он очень, очень хорошо умеет им пользоваться.

Мои родители переглядываются — в одном взгляде проходит молчаливый разговор.

— И ещё, думаю, Рейф подставил меня, чтобы меня поймали в баре мятежников, — говорю я. — Я не могу утверждать наверняка, но его дворецкий направил меня, сказав, что я найду его в одном конкретном баре в городе. Я ждал его два часа, но он так и не появился. Когда я собрался уходить, я столкнулся с Келланом Карренвеллом и кучей его городских стражников, которым сообщили о собрании мятежников в том баре.

Мой отец ругается и откидывается в кресле.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю.

— Это приводит меня ко второй проблеме. Прорыв Истощённых произошёл у ворот Северной крепости, которые не только ближе всего к нам, но когда Истощённые проникли внутрь, они не просто убивали людей. Они также забрали нескольких женщин из квартала удовольствий. Так что Заводчики — проблема и в городе тоже.

Моя мать прижимает руку к сердцу. Сегодня она выглядит сильной, но её магия отнимает у неё так много сил, даже спустя долгое время после того, как она её использовала. Я начинаю беспокоиться, что этот разговор слишком изматывает её.

Мой отец, кажется, тоже замечает перемену в её настроении. Он бросает на меня многозначительный взгляд.

— Если это всё⁠…

— Нет, вообще-то не всё.

Я смотрю на отца.

— Я пытался дать тебе возможность быть честным со мной раньше. Я знаю, что почерк в том письме не принадлежал Гейвену. Он был твоим. Я уронил письмо в огонь и рискнул всем прогрессом, которого добился с Харлоу, чтобы прикрыть тебя.

Я выдыхаю, стараясь успокоить нарастающее раздражение, бурлящее у меня в крови.

— Я согласился на этот десятилетний план мести, потому что ты сказал, что настоящие перемены требуют времени. Я позволял вам держать меня в неведении и играл свою роль. Но ты поставил этот план под угрозу. Тебе следовало бы хотя бы замаскировать свой почерк, если ты собираешься общаться с мятежниками, а тем более если собираешься притворяться их лидером. Скажи мне прямо сейчас, что происходит.

Он поднимает руку.

— Ты знаешь, что всё работает не так. Мы договорились сообщать тебе всё, что тебе необходимо знать.

Я указываю на мать.

— Если бы не Келлан Карренвелл, мы могли потерять её, когда мятежники напали на нашу помолвку. Я не могу понять, почему ты позволил этому случиться.

— Это были несколько идиотов-одиночек, — фыркает мой отец. — Этого не должно было произойти. Мы слишком близки к цели, чтобы сейчас рисковать и всё испортить. Ты не знаешь⁠…

— Филип.

Моя мать кладёт руку ему на плечо.

— Генри говорит разумную вещь. Если мы не посвятим его хотя бы немного больше, он вполне может случайно начать работать против нас.

Мне хочется отвернуться. Мне стыдно, что моя десятилетняя приверженность мести начинает колебаться — не потому, что я хочу её меньше, а потому, что меня на самом деле тревожит, как это повлияет на женщину, которая уже пережила больше, чем я могу представить.

Под внимательным взглядом моей матери я внезапно начинаю нервничать.

— Тебе она нравится — твоя жена.

— Нет.

— Нравится, — твёрдо говорит она. — И я не имею в виду, что тебе понравилось спать с ней. Я имею в виду, что она тебе действительно нравится. То, что ты этого не признаёшь, не делает это ложью. Это лишь делает твою неспособность распознать собственные чувства уязвимостью.

Я знаю, что она права, и мне неловко, что меня отчитывают.

Мой отец проводит рукой по лицу, но она лишь похлопывает его по плечу.

— Да. Она мне нравится. Ей доставляет огромное удовольствие меня дразнить, но она⁠…

Я не могу до конца понять, что именно в ней такое. Конечно, она умна и у неё прекрасный черный юмор, но дело не только в этом. Она не должна мне доверять, и всё же прошлой ночью она наконец это сделала и не просто из необходимости. У меня нет сомнений, что она могла бы сама найти выход из той столовой. Она, безусловно, могла бы сказать мне уйти после этого. Но она позволила мне помочь, и уже одно это — признак того прогресса, которого я добился.

— Она понимает, как тебя поддразнивать. Она заставляет тебя чувствовать, что тебя видят, — говорит моя мать.

Вот именно. Харлоу понимает меня достаточно хорошо, чтобы провести ногтями по моему последнему нерву, но так, что это становится забавным, а не просто раздражающим. Есть неожиданная интимность в том, чтобы так изучать врага — в необходимости понять её настолько, чтобы иметь возможность ею манипулировать. Мне стыдно, что я попался в эту ловушку, и ещё более неловко от того, что мои родители это заметили.

— Я это переживу. Это просто⁠…

Моя мать поднимает изящную руку, заставляя меня замолчать.

— Мы и не просим тебя этого делать. Есть кое-что, чего она хочет, и что ты сможешь ей дать, если наш план сработает, верно?

Я киваю, вспоминая Рейфа и портрет её сестры, который я видел в его гостиной.

— И это то, что для неё достаточно важно, чтобы она ради этого нарушила верность своей семье?

Я провожу рукой по затылку.

— Да. А теперь вы скажете мне, почему то письмо, написанное почерком отца, было подписано именем Рочелли?

Она сжимает плечо моего отца и жестом указывает на кресло напротив его.

— Тебе стоит сесть для этого.