Ядовитая дочь

Аура Эйбла закручивается в настоящий шторм. Она нарастает и нарастает, пока я всерьёз не начинаю беспокоиться, что у него прямо здесь, перед всеми, случится припадок. Моя мать поворачивается и бросает на него взгляд и этого оказывается достаточно, чтобы он взял себя в руки. Один холодный, неодобрительный взгляд Лизы Карренвелл.

И всё же это плохой знак. Меня не было всего несколько дней, а Эйбл, кажется, стал ещё хуже.

— В такие времена важно чтить умерших. К сожалению, каждый из нас здесь знает, каково это терять, — говорит Рейф. Он склоняет голову, словно подавленный утратой. — Но я знаю одно: вы все стойкие. Мы все здесь потому, что умеем выносить удары, умеем полагаться на заботу наших общин, чтобы восстановиться после потерь. Я благодарна Божеству Полму за силу, которая позволила мне помочь стражникам Северной крепости быстро остановить атаку. Но не заблуждайтесь: те десять жизней, что были потеряны, ощущаются для меня не меньше, чем если бы я потеряла сотню своих людей. Я чувствую вашу скорбь вместе с вами. Я скорблю вместе с вами.

Головы кивают, люди шепчут молитвы Божествам. Рейфу Мэттингли действительно стоило бы пойти в театр, потому что это выступление безупречно.

Формулировки Рейфа продуманы. Он берёт на себя ответственность и просит прощения, одновременно восхваляя мою семью за то, что они пришли на помощь. Это столь же тонкое напоминание о том, что у них есть сила сделать это, сколь и напоминание о том, что он всего лишь человек, служащий Карренвеллам.

Это тактика, которой мой отец и Эйбл воспользоваться не могут. Я годами наблюдала за тонкими уколами Рейфа, и всё же каждый раз поражаюсь той лёгкости, с которой ему удаётся представить себя смиренным слугой простых людей Лунамида, а не богатым, эгоистичным, благословлённым Божествами хищником, каким он является на самом деле.

Ярость внутри меня похожа на удар молнии в сухом лесу. Я так устала ждать, когда он оступится настолько, чтобы я смогла его уничтожить. Между паникой из-за нападения и тем, что он ежедневно делает себя фундаментом всего сообщества, этот шанс может никогда не представиться. Сильная ярость поднимается у меня в горле.

— Харлоу. — Голос Генри тих и спокоен у моего уха, но его рука сильно прижимается к моей груди. — Дыши.

Эти слова заземляют меня, возвращают меня в моё тело и уводят прочь от вращающейся ярости. Мои губы покалывает. Мой яд. Он, должно быть, почувствовал, как это начинается.

Хотя Карренвеллы единственная семья, способная видеть магию через ауры, большинство благословлённых Божествами способны её ощущать.

Такая оплошность недопустима. Обычно меня не так легко выбить из равновесия, и меня ещё сильнее раздражает то, что Генри об этом знает.

— Благородные женщины из квартала утех Северной крепости не будут забыты. Пусть Божественные спокойно проведут их за завесу, и пусть Ашер встретит их дома, — говорит Рейф, прижимая пальцы к губам и раскрывая ладонь в сторону толпы, словно благословляя её.

Я замираю. Как бы ни мучило меня то, что он не говорит о ней прямо, тот факт, что Рейф ни разу не упомянул Айдию в своей речи, хороший знак. Если бы она была ранена или погибла во время нападения, он бы разыграл карту сочувствия до последней возможности.

Удовлетворение от этого минимальное. Женщины из квартала утех подверглись нападению, то есть женщины, которые помогают мне со шпионажем. То, что это все женщины, настораживает. Рейф говорит, что они были убиты, но вполне возможно, что они просто пропали.

Моё сознание вытаскивает кошмарный образ тёмных, бездушных глаз Заводчика, устремлённых на меня, и жуткий скрежет его голоса.

Я вытягиваю шею и бросаю взгляд на Генри.

— Как думаешь⁠…

— Что это работа Заводчиков? Возможно. Я отправлю Брайса и Картера собрать больше информации, как только мы доставим тебя в Южную крепость в безопасности.

В те редкие моменты, когда Генри работает со мной, а не против меня, он, как муж, на самом деле не так уж невыносим.

В хвосте толпы я замечаю Келлана, стоящего среди десяти своих стражников. Он осматривает толпу не так, словно ищет кого-то конкретного, а словно рассматривает всех сразу. Толпа зачарована, а для него и остальных стражников это не может быть хорошим знаком.

— Я знаю, что вы обеспокоены, и в такие времена мы хотим обратить свою тревогу в действие, но вы уже делаете всё, что в ваших силах, чтобы помочь нам поддерживать безопасность города, — продолжает Рейф. — Я благодарен вам за это, и знаю, что наши лидеры, Карренвеллы, тоже благодарны. Но солнце клонится к закату, и час уже поздний. Новые ворота будут установлены в течение часа, и сегодня ночью вы сможете спать спокойно. Возвращайтесь домой, будьте со своими семьями, и завтра мы сделаем то, что всегда делаем после прорыва. Будем процветать.

Толпа разражается бурными аплодисментами. Их восторг тревожит меня.

Мы ждём, пока люди начнут расходиться, но Рейф, кажется, намерен пожать руку каждому присутствующему. Людям требуется мучительно много времени, чтобы наконец разойтись по домам.

Мне хочется подтолкнуть лошадь вперёд и спросить у родителей, как она, но моя мать ловит мой взгляд через небольшое расстояние между нами и быстро качает головой. Затем она указывает на юг. Она не хочет говорить на публике. Возможно, она просто хочет оказаться подальше от любопытных глаз, но куда вероятнее, что она хочет, чтобы я каким-то образом избавилась от Генри.

— Поедем сразу в дом Карренвеллов и устроимся там, — шепчу я. — Мои родители присоединятся к нам, когда закончат здесь.

Гейвен ведёт нас через город, за ним следуют Картер и Брайс, а мы с Генри замыкаем процессию.

Мы едем по городу молча. Здесь не так оживлённо, как обычно бывает в это время дня. Владельцы лавок переворачивают таблички на витринах на «Закрыто», а матери торопливо загоняют своих визжащих детей в уютные дома к ужину.

Если бы я не прожила здесь так долго, это могло бы выглядеть как обычный вечер. Но отсутствие прохожих на улицах и то, как немногие вышедшие постоянно оглядываются через плечо, говорит мне очень многое. Люди Лунамида привыкли жить в тени страха, но тот момент, когда наши границы действительно подвергаются испытанию, всегда приносит с собой эту настороженность.

Брайс и Картер отделяются от нас ещё до того, как мы въезжаем в южную половину города. Я не спрашиваю, куда они направляются, потому что знаю — Генри мне не скажет.