Страница 149 из 249
Глава 45
ХАРЛОУ
Мы выходим из Леса Истощённых к толпе из пятидесяти охотников. Они укрыты поздним послеполуденным мраком, падающим от городских стен Лунамида, но их оружие уже обнажено и они готовы к бою. Они опускают его, как только видят, что мы люди.
Позади охотников группа инженеров и почти сотня мужчин работают у ворот Северной крепости. Вокруг массивных створок сооружена система блоков и канатов. Одну из створок заталкивают на удлинённую плоскую платформу повозки. Другая створка всё ещё стоит, но едва держится.
Когда я вижу ворота Северной крепости, испещрённые следами когтей, кровь у меня холодеет.
Следы всегда бывают. Двери меняют каждые несколько месяцев. Все ворота города имеют стандартный размер, чтобы городские кузнецы могли снять повреждённые створки, переплавить и перековать их, и быть готовыми заменить следующую разбитую дверь. Истощённые гораздо чаще атакуют северный и южный входы, поэтому эти ворота меняют почти вдвое чаще, чем остальные.
Но лично я никогда не видела столько повреждений на одном комплекте ворот.
Генри крепче сжимает руку у меня на талии, будто чувствует моё напряжение.
— Назовите свои имена, — говорит мужчина во главе группы охотников.
— Харлоу Карренвелл, Гейвен Померой, Генри Хейвенвуд, Картер Пелиет и Брайс Кеннисон, — кричу я.
Мы и так уже привлекли всё внимание отряда охотников, но при звуке моего имени несколько инженеров тоже оборачиваются. Им было бы разумно работать быстрее, учитывая, как мало осталось дневного света и то, что им ещё нужно снять одну створку и установить обе новые.
— Освободите путь, — говорит главный охотник.
Его люди выстраиваются двумя линиями по обе стороны ворот. Мы проезжаем через наполовину заменённые ворота, игнорируя взгляды мужчин у стены.
Поездка через Лес Истощённых прошла без происшествий, но теперь моё сердце колотится, а ладони липкие от пота, когда мы объезжаем сбоку сторожевую башню Северной крепости. Тёмные каменные стены поместья отбрасывают на дорогу перед нами тени, похожие на когти.
Айдия. Айдия. Айдия. Её имя стучит в моей голове в такт моему пульсу. Мне просто нужно увидеть её.
Одна из рук Генри отрывается от поводьев и прижимается к моей груди.
Мне хочется вывернуться. Я не хочу его утешения. Мне ненавистно уже то, что он вообще знает о моей тревоге, но поездка заняла почти весь день, и всё это время я была напряжена, почти не беспокоясь об Истощённых в лесу, куда больше меня тревожат те, что разодрали ворота.
Я всё равно расслабляюсь, прижимаясь к нему, и мой пульс замедляется от этого прикосновения. Меня бесит, что всю свою жизнь я держала людей на расстоянии вытянутой руки ради их же безопасности, и теперь единственный шанс на простую, непринуждённую близость у меня связан с этим сводящим с ума мужчиной — тем самым человеком, который является последним препятствием между мной, Айдией и свободой. Какая же это, к чертям Божеств, шутка.
Когда мы объезжаем переднюю часть Северной крепости, солнечный блик вспыхивает на окнах, и я задаюсь вопросом, не наблюдает ли моя сестра за мной из какого-нибудь безопасного места внутри.
Генри замедляет лошадей, когда мы приближаемся к главному входу в дом. Перед нами вырисовывается огромная толпа, изгибающаяся вокруг передних ступеней, и там, наверху лестницы, стоит Рейф Мэттингли — руки подняты, голос возвышен, словно у короля, принимающего подданных.
Я ищу Айдию, но её нигде не видно. Неудивительно, что она не стоит рядом с Рейфом, как послушная жена. Она часто сопротивлялась его публичным выходкам, но, учитывая, как она выглядела перед тем, как я уехала, я знаю, что куда более вероятная причина — состояние её лица и её нежелание скрывать его насилие с помощью гламура. Я уважаю её убеждённость, но сейчас я это ненавижу. Её отсутствие наполняет меня холодным, беспомощным ужасом, потому что я вижу её избитое, безнадёжное лицо каждый раз, когда закрываю глаза. Я чувствую, как она вздрагивает и отстраняется, когда я пытаюсь её обнять. Я просто хочу увидеть её глаза, чтобы знать, что она сможет продержаться ещё немного. Я так близко к тому, чтобы привести нас к свободе, о которой мы мечтали годами.
Мои родители и Эйбл стоят на верхней ступени позади Рейфа. Большинство людей не умеют читать тонкие выражения, скрытые в хмурых складках лица Харрика Карренвелла, но я умею. Мне достаточно одного быстрого взгляда на него; я читаю его высшую степень недовольства так же ясно, как читаю безумное, вихрящееся синее облако его ауры, похожее на яростный штормовой фронт, надвигающийся на нас. Моя мать стоит рядом с ним. Она великолепно одета в тёмно-фиолетовое пальто с меховой отделкой. Её чёрные волосы собраны в строгий шиньон, а глубокие фиолетовые глаза застыли в выражении спокойного сочувствия. Эйбл не настолько владеет собой. Он прожигает взглядом затылок Рейфа. Мой старший брат всегда был вспыльчивым; его тёмно-синяя аура, когда он злится, выбрасывает маленькие искры, словно фейерверки, но сейчас эти искры превратились в настоящие взрывы. Любой, кто находится рядом и обладает хотя бы подобием магии, непременно это почувствует.
К счастью, толпа, похоже, состоит в основном из людей без благословения Божеств, и Рейф, кажется, совершенно не обеспокоен — возможно, даже немного доволен их смятением.
Люди зачарованы его страстной речью.
— Эти времена испытывают нашу веру, и эта неудача — только моя. Не вините наших лидеров. Они сделали всё, что могли — использовали силу, которую вы купили для них своей кровью, — чтобы сохранить наш город в безопасности и защите. Угрозы за стенами становятся сильнее с каждым днём, и их решимость остаётся непоколебимой. Это я подвёл вас всех. Как человек, которого вы выбрали быть вашим голосом и защитником за магическими столами Лунамида, я, как мэр, делал всё возможное, чтобы уравновесить то, что лучше для вас всех, с тем, что необходимо для защиты этого великого города. Именно поэтому я позаботился о том, чтобы кровавая десятина никогда не взыскивалась с вышедших в отставку стражников.
Я напрягаюсь. Мой отец и так собирался включить это положение, хотя скорее ради того, чтобы поддержать свою угасающую популярность, чем из великодушия. К сожалению, у Рейфа есть особый талант — говорить громче всех и раньше всех. Будь он кем-нибудь другим, меня бы даже развлекала та эффективность, с которой он выводит моего отца из себя. Но его жестокость и манипуляции лишили эти речи всякой радости.