Ядовитая дочь

Пенная вода божественна для моих ноющих мышц, когда я вхожу в ванну. Боль прошлой ночи всё ещё живёт в задней поверхности бёдер, на внутренней стороне бедра и даже внутри меня — в приятном, тянущем ощущении, которое я чувствую, когда поворачиваюсь. Но боль от драки ощущается сильнее. Моё предплечье жжёт там, где свежий порез налился злой краснотой, а усиливающаяся боль в рёбрах не даёт по-настоящему расслабиться.

Я решаю просто быстро вымыть волосы и смыть с кожи этот день. Я откидываю голову назад, перекидывая волосы через край ванны и опираясь шеей.

И вот теперь, когда я в безопасности — или, по крайней мере, настолько в безопасности, насколько вообще когда-либо была, — всё обрушивается на меня.

Адреналин словно удар молнии. Ещё мгновение назад я функционирую, а в следующее моё тело трясётся так, будто его пронзает электричеством запоздалого страха.

Я пытаюсь втянуть в себя большие воздуха, но кажется, будто мои лёгкие могут удержать лишь глоток. Воздух со свистом входит и выходит короткими рывками. Моё сердце гремит так громко, бьётся так оглушительно, что я слышу только его. Слёзы жгут глаза, и я боюсь, что утону здесь — не в этой ванне, а в том потоке, который захлёстывает меня.

Это похоже на смерть — или, по крайней мере, на то, какой я представляю смерть.

Хотя это всегда проходит, я так отчаянно хочу не чувствовать вообще ничего. Хочу быть той женщиной, которой становлюсь в напряжённые мгновения, когда могу ясно мыслить и строить планы. Я не хочу быть тем, кто ломается, и уж точно не хочу думать о том моменте слепой ярости.

Тревога нарастает до всепоглощающего пика, и в самом центре этого шторма я пытаюсь вызвать в памяти успокаивающий голос Айдии — как она бы сказала мне найти в комнате что-нибудь, за что можно зацепиться.

— Моё сердце, — хриплю я между отчаянными глотками воздуха.

Но здесь нет никого, кто ответил бы: «Мои кости».

И кажется неправильным говорить «Наша кровь», когда я одна. Мне так плохо, что я позволяю себе скучать по ней — бояться за неё — отчаянно желая, чтобы она была здесь.

Я погружаюсь под воду и позволяю себе один громкий, рыдающий крик, хотя он посылает через мои рёбра яростную волну боли.

Когда я выныриваю за воздухом, моя грудь горит, а перед глазами плывут пятна, но будто этот крик что-то освободил, и напряжение начинает ослабевать.

Я тоскую по дому. Это чувство мне знакомо — инстинкт вернуться домой, но не в мой дом. Возможно, это всего лишь мимолётный человеческий порыв искать убежище, бесконечно искать утешение, даже если ты никогда по-настоящему не знала, что это такое.

Меня били достаточно раз, чтобы понять: боль — это не дом, но казалось, что это всё, чего я заслуживаю. Со временем я начала в это верить.

Какой-то древний, первобытный инстинкт всё ещё цепляется за возможность чего-то лучшего — за миф о нём, живущий во мне, так же, как история впитывается в кости и становится такой же реальной, как боль в рёбрах, когда ты видишь, как двое влюблённых целуются.

Моё дыхание замедляется, и настоящая боль в рёбрах возвращается. Я плескаю водой на лицо и вздыхаю, случайно сбивая на ковёр целую горку пузырей.

Дверь ванной распахивается, и Генри врывается внутрь так быстро, что я даже не успеваю потянуться к кинжалу, который оставила на полке рядом с ванной.

— Убирайся, — резко говорю я.

Его тёмные волосы влажные, и он уже переоделся в льняную пижаму. Есть что-то в этом контрасте, видеть его с почти звериным выражением в глазах, когда на нём аккуратный тёмно-синий комплект пижамы, от этого мне хочется смеяться.

Он втягивает носом воздух и прищуривается, глядя на пену, словно под ней, в этой огромной ванне, может скрываться нападавший.

— Я хотел убедиться, что ты действительно здесь.

Я встаю. Пена скользит по моему телу вниз, и моя кожа покалывает, когда его взгляд следует за её движением.

— Уходи.

Он выгибает бровь.

— Это действительно то, чего ты хочешь? После того как играла со мной? После того как трогала себя там, где я не мог до тебя дотянуться, и заставляла меня смотреть? После того как поднялась наверх в комнату с другим мужчиной? После того как попыталась поцеловать Стефана?

Медленная улыбка касается моих губ. Я не думала, что какая-то часть этого задания может оказаться весёлой, но сводить этого мужчину с ума оказывается удивительно легко.

— Во-первых, нет ничего плохого в том, что женщина немного заботится о себе в одиночестве, в своей безопасной комнате.

Он фыркает со смехом.

— Заботится о себе.

— Во-вторых, я поднялась наверх с тем идиотом, чтобы получить информацию об опасной ситуации внутри крепости. Я в милях от дома и окружена незнакомцами, и, думаю, заслуживаю знать о вполне реальных угрозах моей безопасности.

Его рука сжимается у бока.

— Ты и есть самая большая угроза своей безопасности.

— Спасибо за доверие. Теперь я склонна с тобой согласиться, особенно после того как смертоносный эволюционировавший вампир исчез.

Генри сверлит меня взглядом.

Я выхожу из ванны на мягкий ковёр и беру с крючка рядом с ванной мягкое белое полотенце. Разум подсказывает мне не испытывать его, но сегодня ночью мне было слишком мало веселья.

Вместо того чтобы завернуться в полотенце, я медленно начинаю промокать себя — сначала шею, затем грудь, затем провожу полотенцем между бёдер.

Генри следит за моими движениями с явным интересом, прежде чем резко выйти из оцепенения.

— Я должен исцелить твои рёбра.

Столешница у раковины холодит мою кожу, когда я прислоняюсь к ней, опираясь руками позади себя. Я намеренно оставляю бёдра разведёнными. На самом деле я не хочу, чтобы он меня трахнул, но мне нравится знать, что он об этом думает.

Генри долго смотрит на меня, будто запоминает этот вид на потом. Он тихо ругается и кладёт ладонь на порез на моём предплечье.

Моя кожа приятно покалывает, затем начинает ужасно чесаться. Когда он убирает руку, от раны не остаётся ни следа. Это поражает меня каждый раз. Мне хочется, чтобы я могла положить его руку на свой разум и стереть всё, что мучает меня.

Он осторожно переносит ладонь на мои левые рёбра, мягко надавливая пальцем, пока я не морщусь.

— Два сломаны. Ты уже чувствовала это раньше. Кости одно из самых неприятных вещей для исцеления.

Я тихо мычу в знак согласия, закрывая глаза.