Ядовитая дочь

— Что ж, если верить всем сведениям и донесениям, которые мы получали, в Лунами́де никто не осмеливается поднять руку на Карренвелла, не заплатив за это, — говорит он. — А это значит, что либо это сделал мёртвый человек, либо⁠…

— Родственник, — заканчиваю я за него.

Эта мысль наполняет меня иррациональной яростью. Кожа была зажившей, шрам старый и белый, будто кто-то вручную нарисовал там падающие звёзды, тогда как на самом деле их выжгли на её плоти.

— Неплохая идея — разыграть эту карту и посмотреть, что ты сможешь выяснить. — Отец склоняет голову набок и ухмыляется. — Любопытно, как это ты увидел её обнажённой.

Я медленно поворачиваюсь к нему лицом.

— Она была слишком закрытой. Мне нужно было дать ей что-то, если я хотел получить что-то от неё. Я подозревал, что она болела, когда на несколько дней заперлась у себя в комнате.

Лицо моего отца остаётся маской спокойствия.

— Значит, ты показал ей колодец?

Я киваю.

— И она увидела твои шрамы?

Я снова киваю.

Он вздыхает.

— Что ж, мы знали, что тебе, вероятно, придётся когда-нибудь раскрыть это. Невозможно, чтобы она увидела все эти шрамы и не начала задавать вопросы. Лучше, чтобы ответ она получила от тебя, а не от кого-то с длинным языком. Она не может знать всей истории, пока вы не поженитесь.

Я знаю, что он прав. Очень немногие знают правду, но они знают, что те из нас, кого вернули к жизни, отличаются от остальных. Какое бы благословение ни даровал нам Ашер, оно сделало нас более низменными, более звериными. Эта собственническая жажда, которую я чувствую по отношению к Харлоу, всего лишь часть того первобытного инстинкта, с которым я вернулся.

Перекатив плечами, я пытаюсь стряхнуть с себя эти похотливые мысли. К сожалению, когда я прогоняю их, остаётся лишь тревожное ощущение, что, возможно, не всё моё желание защищать её рождено каким-то низменным животным собственничеством. Какая-то небольшая часть меня наслаждается тем, как она бросает мне вызов. В том, что она смотрит на меня без всякого страха — словно видела вещи куда хуже, — есть одновременно и что-то успокаивающее, и что-то тревожащее.

Я отталкиваю эту мысль.

Отец хлопает меня по спине.

— Не беспокойся о колодце. Мы давно подозревали, что Харрик Карренвелл знал о Горном Колодце. Думаю, именно поэтому он был готов пожертвовать нашими людьми. Если бы крепость пала, у него появился бы ещё один тайный колодец.

Я сжимаю зубы. Жадность и жажда власти Харрика Карренвелла не знают границ.

— И учитывая, что мы вернулись спустя десять лет без всякого страха перед тем, что он может сделать, он, должно быть, предполагает, что у нас есть сильное магическое сообщество, раз мы выжили. Мы не смогли бы этого сделать, если бы не проводили собственные церемонии у колодца и если бы у нас не продолжали рождаться новые поколения, благословлённые дарами Божеств. — Отец поправляет рукава своего шерстяного пальто. — Харлоу готова к завтрашней свадьбе?

Я киваю.

— Она утверждает, что прочитала всё, что я ей дал, и, судя по всему, намерена вести себя уважительно и довести всё до конца. Я пока не понял, что именно она из этого получает, но это должно быть что-то достаточно ценное, раз она проделала такой путь от дома и рискнула жизнью, чтобы разрушить мою.

Мой отец смеётся — глубоким, гулким смехом, который я слышу так редко, что невольно улыбаюсь.

— Божественные силы, пощадите нас! Похоже, ты не рассчитываешь увидеть цвета в ближайшее время.

Я смеюсь вместе с ним над самой абсурдностью этого. Даже до того, как стена пала, я не был склонен к романтическим порывам, но после нападения, которое опустошило меня изнутри, я заполнил каждый пустой уголок внутри себя тлеющей яростью. Каждый раз, когда Стефан отпускает свои язвительные замечания. Каждый раз, когда я думаю о том, как Карренвеллы беззаботно правят Лунами́дом без всяких последствий. Каждый раз, когда мне приходится исполнять какую-нибудь официальную обязанность наследника и я вновь остро ощущаю утрату Холли.

Уши Кирина поднимаются, и шерсть на его спине встаёт дыбом, когда он смотрит вниз вдоль стены. Он обнажает зубы и издаёт низкое рычание.

Колокола начинают бить знакомым узором. Это отчаянное, протяжное звяканье означает прорыв. Истощённые прорвали стену. Раздаются ещё два коротких треля.

— Охотник пал!

Крик доносится из темноты дальше по стене слева от нас, и Кирин с рычанием срывается туда.

Страх приходит раньше, чем какие-либо из моих чувств успевают осознать, что происходит. Он появляется и исчезает так быстро — вытесненный годами тренировок и глубоким знанием того, что происходит с охотниками, которые поддаются панике, когда нападают Истощённые.

Мой отец уже в движении: в одной руке он держит клинок, другой льёт по его лезвию воду из колодца. Я следую за ним, покрывая свои клинки, пока мы мчимся по вершине стены на звук сталкивающихся когтей и стали.

Мы пробегаем мимо четырёх факелов, и запах крови и гниения ударяет в нос как раз перед тем, как в поле зрения появляется бой.

Двое охотников отбиваются от четырёх Истощённых. Их движения вспыхивают и исчезают в тенях. Лучше было бы сражаться в полной темноте. Дёрганый, пляшущий свет факелов и иллюзия того, что можно что-то разглядеть, лишь отвлекают.

Я преграждаю отцу путь, вынуждая его остаться позади меня, пока сам врываюсь в схватку. Это меньшее, что я должен сделать. Будь я мудрее, я бы отослал его прочь. Но глава Маунтин Хейвен не может быть замечен бегущим от боя.

Я узнаю охотника ближе всего ко мне — Пелан Лэнгли. Он прикрывает кого-то раненого, лежащего на земле. Это приём, которым пользуемся мы все, — его называют кровавой приманкой. Когда Истощённые чувствуют свежую кровь, они так отчаянно стремятся к ней, что всегда выбирают кратчайший путь. Легче отбиться от дикого зверя, если знаешь, что им движет.

Их внешний вид остаётся человекоподобным, ведь когда-то они были людьми. Я так и не могу привыкнуть к их жуткому облику. После обращения Истощённые становятся всё более сгорбленными и звероподобными, их кожа сереет, тела истощаются, а глаза чернеют, как ночь. Их пальцы удлиняются, превращаясь в тёмные когти, а зубы становятся пугающе острыми.

Тварь рычит мне прямо в лицо, когда я становлюсь между ней и раненым охотником. Её дыхание пахнет железом и падалью. Я сжимаю рукоять меча так сильно, что становится больно, — чтобы не осталось места для страха, который вызывает этот запах.