Ядовитая дочь

Я поднимаю взгляд и выпускаю воздух, который всё это время был зажат в моей груди.

— С моей магией всё в порядке.

Я не собиралась произносить это вслух, но облегчение так глубоко, что я не могу сдержаться.

Генри приподнимает бровь.

— Ты думала, что уезжаешь на многие мили от дома, в лес, полный вампиров, с мужчиной, который тебя ненавидит, пока твоя магия не работает?

— Да.

Он тихо свистит.

— Ты смелее, чем я думал.

Я пожимаю плечом.

— Или безрассуднее.

Он ухмыляется.

— Или просто законченная идиотка.

Я слишком поражена тем, что он сейчас шутит, чтобы не рассмеяться.

— Ты думал, что именно такой я и буду? Красивой идиоткой?

Он смущённо улыбается.

— Должно быть, ты чертовски разочарован.

Он смеётся, и это настоящий смех. Кажется, ему самому стало легче от этой лёгкости, но моя кожа зудит. Я хочу как можно скорее выбраться из этой комнаты и уйти от этой неуютной близости. Он, вероятно, думает, что после его откровений я почувствую себя обязанной, но мне хочется только бежать.

В горле встаёт ком, грозящий задушить меня.

— Мне жаль твою сестру, — хрипло говорю я.

Я удивлена тому, насколько искренне это звучит. Я знаю, каково это — смотреть, как кто-то дорогой тебе ускользает. Я думаю о лице Айдии, когда она лежала рядом со мной в постели в ночь перед тем, как я покинула город. Я не могу представить, что бы сделала, если бы потеряла её. Так же, как не могу представить, что он просто отпустит всё это, если считает мою семью виновной в произошедшем. Он потерял сестру, которую любил и сам умер.

А ещё есть все те разные способы, которыми его убивали.

Возможно, я наконец загнала себя в ту единственную ловушку, из которой не смогу выбраться поцелуями — в брак с неуязвимым мужем.

Если я выйду за него замуж завтра, у меня не останется никакого выхода.

Невольная дрожь проходит по моему телу.

Этот фиктивный брак оказался куда большим, чем я рассчитывала. Мне нужно отправить сообщение Келлану. Мне нужно, чтобы Гейвен помог мне найти отсюда выход. И мне нужно как минимум ещё три изобретательных способа убить человека.

— Что ж, я благодарна тебе за откровенность и никому об этом не расскажу. Я чувствую себя вполне хорошо и хотела бы теперь вернуться в свою комнату, — говорю я, отворачиваясь от него и поднимаясь, чтобы встать.

Резкий вдох Генри заставляет меня вздрогнуть. Я замираю, стоя на уступе. Я знаю, что он увидел, и не могу поверить в собственную глупость. Моё стремление поскорее уйти оставило меня беззащитной. Я вступила с ним в эту обнажённую игру дерзости, не подумав о том, что он может увидеть то, что я годами скрывала от всех — с помощью тщательно подобранных платьев и одежды, закрывающей это.

Я встречаю его взгляд через плечо. Его глаза прищурены, челюсть напряжена.

— Джентльмен отвернулся бы.

Его взгляд задерживается на моих шрамах.

— Ты должна стать моей женой.

— Значит, у тебя есть право на моё тело? — спрашиваю я, и в слова просачивается яд.

Меня приводит в ужас ярость и жалость в его глазах.

— Конечно нет. Я думал… — Он сглатывает. — Прости. Ты так спокойно чувствовала себя в библиотеке, что я сделал выводы, и мне не следовало этого делать. Я могу уйти, а ты потянешь за шнур вон там, когда закончишь, и я приду, чтобы провести тебя обратно в твою комнату.

Мы стоим, глядя друг на друга через воду. Свет свечей отражается от поверхности. Он отбрасывает странное сияние на его лицо и вытягивает его тень высокой и искажённой на стене позади него.

— Кто сделал это с тобой? — спрашивает он.

— Сделал что?

Его челюсть дёргается, руки сжимаются в кулаки по бокам.

— Кто оставил шрамы на твоей спине? Кто тебя обжёг, Харлоу?

Этот вопрос лишает меня дыхания, и моя ярость поднимается огромной волной, которая никак не может обрушиться. Она лишь растёт и растёт, пока становится слишком огромной для слов. И вдруг я уже выскальзываю из настоящего — в прошлое.

Воспоминание рвётся и скачет. Боль слишком яркая, чтобы всё могло сложиться воедино.

Рука Айдии — прохладная на моей шее.

— Прости, Лоу. Моё сердце… моё сердце… моё сердце…

В её голосе — сломанная агония, пока я не произношу:

— Мои кости.

И она разражается такими отчаянными рыданиями, что я едва могу разобрать, когда она говорит:

— Наша кровь.

Тихий голос Айдии у самого моего уха.

— Это настоящее начало твоей истории, Харлоу. Боль — не тлеющий уголь, который гаснет, — это искра, с которой ты подожжёшь этот мир. То самое место, из которого просачивается боль, это место, куда проникает надежда.

Прикосновение моих пальцев к бугристой коже на пояснице возвращает меня в настоящее. Эти раны никогда не казались местом, где могла бы жить надежда. Те побои должны были сломать меня. То, что я выжила, не столько подарило мне надежду, сколько превратило меня в оружие, чтобы ранить мир, а не в инструмент, которым может воспользоваться кто-то другой.

Я не помню самой жестокости. Но я помню подкрадывающийся ужас, отвратительную неизбежность боли — удушающую, клаустрофобную панику от того, что выхода нет.

Больше всего я помню беспомощность. И я больше никогда не буду беспомощной.

Я позволяю ему смотреть. Я потратила столько времени, стараясь не дать никому увидеть это — носила тщательно скроенную одежду, никогда полностью не обнажалась перед любовниками. Мне кажется, будто из меня сочится уязвимость, словно я показала ему место, где я нежна, и теперь жду удара.

Но Генри не двигается. Он стоит так неподвижно, что я не уверена, дышит ли он.

Какая-то часть меня хочет, чтобы он смотрел — хочет, чтобы хоть кто-нибудь стал свидетелем этой тайной ноши, которую я так долго несу.

Желание показать свою силу может сыграть мне на руку. Генри уже видел это. Я могу позволить ему смотреть сколько угодно и убедиться, что меня не так легко сломить.

— Харлоу… кто сделал это с тобой? — Его голос сжат от гнева.

Может быть, он зол, что его невеста оказалась небезупречной. А может, он просто хочет узнать моё прошлое, чтобы понять, как меня напугать. Он будет разочарован, узнав, что это невозможно.

Генри ждёт, пока я заговорю, его взгляд словно пьёт карту моей спины.

Я облизываю губы.

— Как ты сказал? Твоими же словами: вот как выглядит выживание.