Страница 99 из 145
Я закрыла глаза. Вот это и было самым трудным. Если бы он давил, было бы проще злиться. Если бы требовал, проще оттолкнуть. Если бы говорил, что зверь сильнее, судьба древнее, связь важнее, а я просто должна понять, мне было бы легче поставить между нами стену. Но он стоял передо мной — огромный, опасный, сдерживающий в себе зверя, который, кажется, уже выбрал меня раньше человеческой мысли, — и говорил, что моё слово важнее его боли.
От такого не хотелось бежать. От такого хотелось плакать. И это пугало меня. Потому что я всё ещё не знала, где во мне заканчивается благодарность и начинается что-то другое. Где страх уступает место доверию. Где доверие может стать желанием. И можно ли вообще позволить этому случиться, если каждый шаг влечёт за собой не только моё сердце, но и законы, стаю, мужчин, готовых ждать или страдать.
— Я не знаю, чего хочу, — сказала я.
Голос вышел тише, чем я собиралась. Бьёрн не сдвинулся.
— Тогда я подожду.
Рагнар тихо добавил:
— Вызов можно отложить.
Я открыла глаза.
— А если отложить, слухи станут хуже?
Молчание ответило за них. Рагнар не стал лгать. Бьёрн тоже. Я устало усмехнулась.
— Вот так всегда. Формально выбор есть, но мир всё равно подталкивает.
— Да, — сказал Рагнар. — Поэтому мы и говорим с тобой сейчас, а не потом.
Эти слова остановили во мне самую острую злость. Потому что разница действительно была. Раньше мир подталкивал меня уже в спину, когда я стояла у края. Теперь мне хотя бы показывали край заранее. Я посмотрела на Бьёрна.
— Если ты пойдёшь… что будет?
— Собрание. Формула чести. Гуннар задаст условия. Я пройду испытание.
— С кем драться?
— Возможно, ни с кем. Возможно, с тем, кто оспорит мою сдержанность.
Я не хотела задавать следующий вопрос, но всё равно задала.
— А если кто-то захочет крови?
Взгляд Бьёрна стал холодным. Этот холод относился не ко мне, а к самой мысли.
— Гуннар не позволит.
— А ты?
— Я не за кровью иду.
Я медленно кивнула. Не соглашаясь, но понимая. Понимание не всегда приносит облегчение. Иногда оно просто даёт форму страху. Раньше страх был туманом — большим, бесконечным, липким. Теперь он стал кругом во дворе, людьми вокруг, Бьёрном в центре и моим голосом, который должен был остановить всё, если станет слишком тяжело.
— Я хочу быть там, — сказала я.
Рагнар нахмурился.
— Геля…
— Если это обо мне, я буду там.
Он замолчал. Не потому, что согласился сразу, а потому что услышал.
Бьёрн опустил голову.
— Тогда я буду говорить так, чтобы ты услышала не зверя, а меня.
Я не нашла ответа на эти слова.
Собрание назначили на следующий день. В полдень, во дворе перед длинным домом совета, где было достаточно места и света. Гуннар сам выбрал время: никаких теней, никаких пьяных голосов, никаких двусмысленностей. Если уж стая должна была увидеть, то пусть видит ясно.
Я почти не спала ночью. Кошмара не было в темноте. Было что-то хуже: ожидание.
Я лежала в маленькой комнате, слышала ровное дыхание Ральфа у двери и смотрела в темноту. Думала о Бьёрне. О его словах: «Боль не даёт мне права». О том, что завтра он выйдет перед всеми и каким-то образом поставит на испытание не своё желание, а свою способность остановиться.
Мне казалось, это почти невозможно. В моём прежнем мире мужчины редко доказывали любовь сдержанностью. Чаще — настойчивостью, давлением и ожиданием благодарности. Влад говорил, что старается для меня. Что заботится. Что я просто не понимаю, как трудно ему. И постепенно его «забота» становилась клеткой, а моя усталость — доказательством неблагодарности.
Здесь всё было иначе, но тело не верило сразу. Тело помнило старое.
Наутро Рагнар дал мне отвар, который я выпила почти не чувствуя вкуса. Илва пришла раньше полудня. Она молча поправила край моей накидки, проверила, тепло ли завязаны рукава, и сказала только:
— Плечи помнишь?
Я кивнула.
— Помню.
— Тогда пойдём.
Я пришла с Илвой. Рагнар шёл рядом, чуть позади. Не ведя меня, не подталкивая, но так, чтобы, если ноги вдруг перестанут слушаться, я знала: он рядом.
Ханнер встретил нас у края двора. На губе у него ещё виднелся след вчерашней драки, но выглядел он так, будто собирался сделать из этого новую часть своего обаяния.
— Дышишь? — спросил он.
— Пока да.
— Отлично. Продолжай. Говорят, помогает.
Я почти улыбнулась.
— Это медицинский совет?
— Нет, но я много времени провожу рядом с Рагнаром и иногда излучаю пользу.
— Случайно?
— Почти всегда да.
Эта короткая глупость помогла. Совсем немного, но помогла.
Потом я увидела Бьёрна. Он стоял в центре утоптанного круга. Без плаща. В тёмной одежде, с открытыми руками. Запястья не прикрыты, ладони свободны, оружия не видно. Не как воин, пришедший побеждать. Как человек, который добровольно вышел туда, где его будут судить.
Свет падал на него прямо. Полуденное небо было бледным, почти белым. Снег вокруг круга утоптан множеством ног. Люди стояли полукольцом: старшие, воины, женщины, ремесленники, те, кто пришёл из любопытства, и те, кто пришёл потому, что понимал — сегодня решается нечто большее, чем право одного мужчины быть услышанным.
Гуннар стоял напротив Бьёрна. Между ними — пустое пространство. Вокруг — люди. Слишком много людей. Я почувствовала, как пальцы холодеют. Мужчины снова решают. Мысль пришла резко, как удар и двор поплыл.
Сначала края стали нечёткими. Потом звуки начали уходить куда-то вглубь, будто я снова оказалась за толстым стеклом. Голоса стали глуше, лица — дальше, снег — слишком ярким. Сердце билось быстро, но как будто не в груди, а где-то у горла.
Я сделала шаг назад. Рагнар тут же оказался рядом. Не стал хватать или удерживать. Просто стал ближе, закрывая собой часть двора, часть взглядов, часть шума.
— Смотри на меня, — сказал он тихо. — Это не тот день. Это не тот мир. Здесь твоё «нет» остановит всё.
Я пыталась дышать.
— А если не остановит?
— Тогда остановлю я. Потом Гуннар. Потом Бьёрн сам. Потом Ханнер устроит такое, что все забудут, зачем собрались.
— Я слышал, — сказал Ханнер с другой стороны. — И готов.
Я выдохнула. Достаточно, чтобы мир начал возвращаться на место. Снег снова стал снегом. Люди — людьми. Бьёрн — мужчиной в центре круга, а не угрозой из старой памяти.