Снежная семья или любовь для чудовища

Глава 28. Разговор о праве

Геля

После кладовой я долго не могла согреться и трясло меня не от холода.

Хотя холод там был особенный — не просто зимний, не тот, что кусает лицо на дворе или пробирается под рукава, когда долго стоишь у колодца. В кладовой холод жил везде в камне, в пыли, в старой коже свёртков и в серебряной пластине, которая вдруг вздохнула под пальцами Рагнара так, будто её разбудили после слишком долгого сна.

Каменные стены, тусклый свет лампы, ряды старых записей, вой волков за пределами помещения — всё это словно осталось под кожей. Я вышла оттуда, но часть меня всё ещё стояла в низкой каменной комнате и смотрела на накрытую тканью пластину.

Старые сказки просыпались и, кажется, узнавали меня по имени и в лицо. Эта мысль шла рядом со мной обратно к дому Рагнара. Не громкая, не оформленная до конца, но с тяжёлой поступью. Она то поднималась к горлу, то опускалась куда-то под рёбра, заставляя дышать осторожнее.

Я возвращалась по знакомой дороге, но шла медленно, будто каждый шаг приходилось заново согласовывать с телом.

Вот ступени, ведущие наверх. Вот узкая тропа от кладовой. Вот длинный дом совета за спиной, тяжёлый и тёмный даже днём. Вот центральный двор, где после праздника ещё лежали следы вчерашней радости: втоптанный снег, потемневшая зола у костра, забытая детская ленточка у лавки, перевёрнутая чашка под столом.

Всё было прежним и нет одновременно.

Рагнар шёл рядом на шаг впереди. В руках он нёс свёрток записей, перевязанный кожаным шнурком. Держал его аккуратно, почти бережно, но пальцы сжимали кожу сильнее, чем нужно. Я уже научилась замечать в нём такие мелочи: спокойное лицо, ровный шаг, тихий голос — и напряжённые руки, в которых вся тревога, вся злость и все незаданные вопросы.

Бьёрн шёл сзади. Не вплотную ко мне, но достаточно близко, чтобы мир за моей спиной не казался пустым. После того, что случилось в кладовой, я слышала его шаги слишком отчётливо. Не потому, что он шёл громко топая. Наоборот, для такого большого мужчины он двигался удивительно тихо. Но я знала, что он там. Чувствовала спиной его присутствие — тяжёлое, сдержанное, опасное и сейчас почему-то почти болезненно осторожное.

Он сказал: «Я здесь. И я не подойду». Эти слова никак не отпускали меня. В них было больше уважения, чем во многих красивых обещаниях. И больше боли, чем он, наверное, хотел показать.

У крыльца лекарского дома нас встретила Илва. Рядом с ней стояла запыхавшаяся Финна, красная от бега и важности. Платок на ней съехал набок, из косы выбились светлые пряди, грудь часто поднималась. Она выглядела так, будто только что принесла весть о нападении целой армии — и, судя по лицу Илвы, возможно, я была не так уж далеко от правды.

Илва не стала тратить время на приветствия.

— Варн, — сказала она без вступлений. — Сонный корень. Дымник. Старый навес.

Рагнар остановился. Его лицо стало совсем спокойным. Я бы сказала до ужаса спокойным. Я уже видела у Гуннара похожее выражение: когда внешне всё становится тише, потому что внутри что-то слишком точно встало на место. У Рагнара это выглядело иначе. Не как готовность приказать. Как готовность вскрыть рану без обезболивания, если иначе яд останется внутри.

— Кто сказал? — спросил он.

— Финна слышала.

Финна выпрямилась так резко, будто её поставили перед советом.

— Я не подслушивала. То есть подслушивала, но правильно.

В другое время я, наверное, улыбнулась бы. Сейчас не смогла.

Бьёрн уже развернулся. Движение было почти незаметным: только плечо изменило направление, голова повернулась к северной стене, и весь он вдруг перестал быть частью нашей маленькой группы у крыльца. Он уже уходил туда, где могла быть угроза.

— Где Ханнер? — спросил он.

— У северной стены, — ответила Финна. — Был с Варном.

Бьёрн ушёл без лишних слов. Даже не посмотрел на меня — наверное, специально. Чтобы не задержаться. Чтобы не дать зверю внутри снова потянуться туда, куда нельзя. Его широкая спина быстро скрылась за углом дома, и только тогда я поняла, что всё это время не дышала нормально.

Я смотрела ему вслед, чувствуя, как тревога снова сжимает грудь.

Только что были записи, пластина и волки. Разговор о праве отказа, которое описано в старом законе. И тут же — сонный корень. Дымник. Варн. Старый навес.

Мир не давал мне даже одного спокойного вдоха между страхами.

— Что такое сонный корень? — спросила я.

Рагнар ответил не сразу и для меня это уже было ответом. Он посмотрел на Илву, потом на Финну, потом снова на меня. В его взгляде мелькнуло то самое выражение, которое я ненавидела и ценила одновременно: он не хотел говорить, но не собирался скрывать.

— В малой дозе — лекарство, — сказал он наконец. — Помогает при сильной боли, иногда при горячке, когда тело не может уснуть само. В большой человек теряет волю. Спит, но слышит. Иногда делает то, что ему говорят.

Я почувствовала, как земля под ногами стала ненадёжной. Снег всё так же лежал у крыльца. Камни под ним никуда не делись. Рядом стояли Рагнар и Илва. Дом был близко, дверь — в двух шагах. Но внутри всё качнулось от ужаса понимания. Спит, но слышит. Делает то, что ему говорят.

— Зачем он им?

Илва посмотрела на Рагнара, тот сжал свёрток записей крепче.

— Чтобы сорвать разговор. Обряд. Совет. Всё, где твоё согласие должно прозвучать ясно.

— Но я ещё ни на что не соглашалась.

— Именно, — сказала Илва. — Поэтому кому-то выгодно сделать так, чтобы ты не могла сказать ни да, ни нет.

Меня вдруг затрясло так сильно, что пальцы онемели. Мир снова стал слишком похож на прежний. Там тоже всё решали до меня, за меня и без меня.

Врачи — что с моим телом. Когда можно говорить, когда нельзя, что «лучше не знать», что «так будет легче», какие слова выбирать, чтобы не пугать женщину, которая и так уже потеряла слишком много.

Влад — что мне знать и чего не знать. Когда молчать. Когда соглашаться. Когда не задавать вопросов. Когда быть благодарной за крошки тепла, даже если вместе с ними дают ложь.

Чужие люди — как мне горевать. Сколько. В каком виде. С каким лицом. Когда «пора отпустить». Когда «надо жить дальше».

И вот теперь здесь. Вроде бы другой мир, дома люди и законы, но та же попытка забрать голос. Сделать так, чтобы я не могла сказать ни да, ни нет. Снова превратить моё молчание в удобное согласие или отрицание.

Я отступила на шаг. Рагнар сразу заметил.

— Геля.

— Нет.