Страница 64 из 145
На этот раз он почти улыбнулся. Очень коротко и практически невидимо. Только уголок рта дрогнул, взгляд на мгновение стал не таким тяжёлым. Но этого хватило, чтобы у меня что-то дрогнуло в груди. Это была не радость, а что-то меньше и опаснее для меня.
Когда он забрал плащ и развернулся уходить, я вдруг сказала:
— Бьёрн.
Он остановился. Обернулся. Ветер трепал край его плаща, снег снова ложился на плечи.
— Ты всегда говоришь только правду?
Это был странный вопрос. Я сама поняла это сразу, как только утих последний звук моего голоса. Но он вырвался раньше, чем я успела заменить его чем-то обычным.
Бьёрн ответил не сразу. Он вообще редко отвечал сразу, если вопрос был не о деле. Сначала как будто проверял внутри, можно ли сказать точно.
— Почти всегда.
— Почему почти?
Он посмотрел куда-то в сторону метели. Не избегая меня. Скорее туда, где оставил охоту, лес, людей и, возможно, свою собственную уверенность.
— Потому что иногда правду надо выдержать сначала самому.
Сказал и ушёл. Не объясняя и не оставляя мне возможности спросить сразу, какую именно правду он имеет в виду. А я осталась стоять на крыльце, глядя ему вслед, и думала только об одном: рядом с ним всё ещё страшно. Но это был уже совсем другой страх. Не тот, от которого хочется бежать. А тот, от которого хочется стоять на месте слишком долго.
Вечером Рагнар долго смотрел на мои плечи, будто видел там не остатки снега, а чужой след. Он ничего не спросил, когда я вернулась. Просто поставил передо мной кружку, взял у меня корзину, проверил, не промокли ли свёртки, и только потом посмотрел ещё раз — на мои плечи, на ворот платья, на то место, где, наверное, лежал плащ Бьёрна.
— Он оставил охоту? — спросил он.
Я села у стола и обхватила кружку ладонями. Отвар пах хвоей и чем-то терпким.
— Сказал, что почувствовал.
Рагнар ничего не ответил. И именно это молчание оказалось тревожнее любого вопроса.
Он подошёл к полке. Не к той, где стояли обычные травы и банки с мазями. К верхней, куда почти никогда не заглядывал при мне. Достал старую связку записей, перевязанных кожаным шнурком. Пыль на верхней дощечке была такой старой, что при его движении поднялась тонким серым облачком.
— Что это? — спросила я.
— Старые наблюдения, — сказал Рагнар.
Он положил связку на стол.
— Про зверя. Про связь. Про то, что мы слишком долго считали сказками.
Я похолодела. Теперь уже точно не от метели.
— Рагнар…
Он поднял взгляд и в нём не было ни паники, ни уверенности. Только та самая осторожная лекарская тяжесть, с которой он раньше говорил о вещах, где каждый ответ мог стать новой раной.
— Не бойся заранее, — сказал он мягко. — Я пока только читаю.
Но по его лицу я поняла: он уже нашёл что-то такое, чего не хотел находить слишком рано. И, возможно, Бьёрн тоже это почувствовал. И это была не метель или мой страх. А то, что между нами начинало тянуть чем-то старым, непонятным и слишком сильным, чтобы дальше делать вид, будто это просто случайность.