Страница 60 из 145
Я неожиданно поймала себя на том, что наблюдаю за его руками. У Ханнера были ловкие руки. Не такие тяжёлые, как у Бьёрна. Не такие сдержанные, как у Гуннара. Не сухие и лекарские, как у Рагнара. Быстрые, живые, с тонкими шрамами у костяшек и короткими ногтями. Руки человека, который привык и к оружию, и к мелкой работе, и к тому, чтобы вытаскивать себя из неприятностей, которые сам же частично устроил.
— Можно было попросить кого-то другого, — сказала я.
— Можно.
— И всё равно пришли вы.
— Да.
Он выпрямился, проверил крепление, снова присел, что-то подтянул и только потом поднял глаза.
— Хочешь очень честно?
Я не ответила. Он воспринял молчание как разрешение. Или как отсутствие запрета.
— Я уже понял, что красивые слова на тебя не работают. Значит, остаются двери, замки, крыши, стены и прочая скучная мужская работа.
Уголок моих губ всё-таки дрогнул. Совсем немного.
— Считаете, это скучно?
— Вообще-то нет, — признался он. — Но романтичнее звучал бы медведь, убитый голыми руками.
— Тогда почему не медведь?
Ханнер снова проверил щеколду. Она щёлкнула чётко и легко.
— Потому что дверь тебе нужнее.
Это было так просто, что внутри что-то тихо потеплело. Не сильно и не резко меня меня изнутри. Не так, чтобы сразу захотелось верить. Просто где-то под рёбрами стало чуть меньше холода.
Дверь тебе нужнее. Не ему — показать себя. Не миру — увидеть подвиг. Не мне — быть обязанной за красивый жест.
А просто: дверь, которая закрывается. Маленькая вещь. Правильная помощь.
Ханнер заметил моё молчание и, конечно, понял по-своему.
— Так. Сейчас ты либо поблагодаришь, либо выставишь меня вон. Я готов к обоим вариантам.
Я опёрлась плечом о стену.
— Спасибо.
Благодарность не далась легко, но и не застряла в горле тугим комом как слово, которое тебе нужно было из себя выдавить, потому что это правильно. Я действительно была благодарна.
Он кивнул, будто именно этого и ждал.
— Пожалуйста.
И вдруг не ушёл сразу. Вместо этого потрогал дверь ещё раз, проверяя, как ходит дерево, как держится железо. Провёл пальцами по краю, толкнул дверь, закрыл, открыл снова. Потом, всё так же не глядя на меня, сказал:
— Я знаю, что тебе рядом со мной неуютно.
Я сжала пальцы на краю накидки. Снова это. Они будто все здесь решили называть вслух то, что я старательно пыталась прятать.
— Почему тогда продолжаете приходить?
Ханнер помолчал. На этот раз не сразу ответил шуткой. И это уже стало для него ответом.
— Потому что если я перестану приходить при первом же «мне страшно», это будет не уважение к твоему страху. Это будет трусость с моей стороны.
Я не нашлась, что ответить. Фраза легла между нами неожиданно серьёзно. Слишком серьёзно для Ханнера — по крайней мере для того Ханнера, которого я привыкла видеть: шумного, лёгкого, с быстрой улыбкой и готовой колкостью.
Он усмехнулся уже знакомо — криво, чуть лениво, но без прежнего блеска игры.
— Но и давить не буду. Это тоже плохой способ понравиться женщине.
— А вы хотите понравиться?
Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать. Наверное, потому что легче было уцепиться за его привычную полушутку, чем стоять рядом с тем, что он только что сказал всерьёз.
Теперь он посмотрел на меня прямо.
— Конечно.
Я замерла. Это прозвучало слишком честно. Без усмешки и нажима. Не с тем мужским самодовольством, которое превращает чужую симпатию в требование ответить.
Просто честно.
— И вы так спокойно об этом говорите? — спросила я.
— А зачем из этого делать тайну? Другой вопрос — что я собираюсь с этим делать.
Я вдруг очень остро почувствовала, что передо мной не только балагур. Не только мужчина с лёгким языком и опасной усмешкой. Тот, кто умеет войти в комнату так, что воздух начинает двигаться. Под этой лёгкостью и правда был кто-то куда внимательнее и умнее, чем мне хотелось бы признавать. Возможно, Ханнер просто слишком хорошо знал, как выглядеть несерьёзным, чтобы его недооценивали.
— И что? — спросила я.
Ханнер поднялся. Он был слишком близко. Не вплотную ко мне, но достаточно, чтобы я уловила запах снега, кожи и чего-то ещё — молодого, острого, живого. Достаточно, чтобы тело вспомнило: мужчина рядом. Достаточно, чтобы плечи едва заметно напряглись.
Ханнер заметил. И не сделал ни шага ближе. Наоборот, чуть отклонился к двери, будто оставляя между нами воздух.
— Пока что, — сказал он, — чинить двери, не шутить про больное и надеяться, что когда-нибудь ты перестанешь смотреть на меня так, будто я сейчас вытащу нож.
Я молчала. Потому что самое ужасное — он действительно не шутил. И потому что где-то глубоко внутри появилась мысль: может быть, однажды я правда перестану. Не сегодня и не завтра, когда-нибудь однажды.
Ханнер накинул меховой плащ на плечо.
— Всё. Ухожу. Если дверь снова заест — позови.
— Я не знаю, где вас искать.
— О, это просто. Там, где шумно, кто-то смеётся и Бьёрн выглядит так, будто хочет кого-то придушить, — скорее всего, я рядом.
И вот на этом я всё-таки рассмеялась. Коротко. Невольно смех вырвался неожиданно легко — как искра из сухой щепки. Не громкий, не долгий, но настоящий.
Ханнер обернулся уже у крыльца и улыбнулся мне по-настоящему. Не хищно или победно. Просто так, как улыбаются, когда удалось не завоевать, а чуть-чуть успокоить.
— Ну вот, — сказал он тихо. — Уже лучше.
И ушёл.
Я стояла ещё несколько секунд, слушая, как его шаги удаляются по крыльцу, потом по снегу. Быстрые. Лёгкие. Почти насмешливые даже в походке.
Потом повернулась к двери. Закрыла её. Теперь легко, без усилия. Щеколда встала на место с тихим чётким щелчком.
Я открыла. Закрыла снова. Щёлк. Обычный звук. Маленький и совершенно бытовой. И от этого почему-то стало очень странно внутри. Как будто кто-то только что починил не железку, а часть моего пространства. Маленькую границу между мной и миром. Возможность закрыть дверь, когда нужно. Возможность открыть её самой.
Из дальней комнаты вышел Рагнар с пучком сухих трав в руках. Он остановился в коридоре и посмотрел сначала на дверь, потом на меня.
— Он ушёл?
— Да.
— Дверь цела?
Я снова тронула щеколду.
— Да.
— Ты цела?