Снежная семья или любовь для чудовища

Глава 18. Маленькая помощь Ханнера

Геля

Дверная щеколда в комнате, которую мне выделили в доме Рагнара, заедала через раз. И от этого раздражала ещё сильнее.

Если бы она ломалась каждый раз, всё было бы проще: можно было бы сразу сказать Рагнару, попросить починить, смириться с тем, что вещь неисправна, и перестать ждать подвоха. Но щеколда вела себя как живое упрямое существо. Иногда закрывалась легко, с тихим, почти успокаивающим щелчком. Иногда цеплялась за край, скребла по дереву, будто не хотела становиться на место, и дверь приходилось толкать плечом.

В первый день я не обратила внимания. Тогда всё вокруг было слишком новым, слишком страшным, слишком невозможным. Дверь, комната, стены, печь, чужой мир, волчонок у порога — на фоне всего этого заедающая железка казалась мелочью.

Во второй день я тоже промолчала. Просто решила, что так и должно быть. В этом мире вообще многое скрипело, цеплялось, пахло дымом, шерстью, травами и старым деревом. Здесь вещи не были гладкими и послушными, как в моей прежней жизни. У всего был характер: у пола, у двери, у печи, у людей.

На третий день я просто привыкла толкать дверь чуть сильнее. Удерживая дыхание и раздражение вместе с ним.

Это было глупо. Я понимала, что глупо. Но в этой маленькой комнате дверь для меня значила больше, чем просто дверь. Она была границей. Тонкой, деревянной, не самой надёжной, но моей. После всего, что случилось, мне было важно знать: если я захочу закрыться, дверь закроется. Если мне понадобится хотя бы несколько минут тишины, щеколда встанет на место. Если ночью станет страшно, я сама решу — оставить дверь приоткрытой или закрыть её до щелчка.

Поэтому каждый раз, когда щеколда заедала, внутри поднималось что-то острое. Не злость даже, а скорее беспомощность. Та самая старая, ненавистная беспомощность, когда простая вещь вдруг перестаёт слушаться, а ты почему-то чувствуешь себя не раздражённой женщиной у двери, а человеком, которому снова нельзя рассчитывать даже на маленькую границу.

Я никому не сказала. Рагнар наверняка заметил бы. Он замечал всё, что касалось моего сна, рук, дрожи, взгляда, голоса и того, насколько полная миска возвращалась на стол. Но щеколда была в моей комнате. А значит, пока я молчала, она оставалась моей проблемой. Маленькой. Управляемой. Почти безопасной.

И вот утром я возвращалась от колодца, неся небольшой кувшин с водой. Путь был короткий и уже почти привычный: от колодца мимо поленницы, где пахло сырой корой и свежими щепками, потом к низкому крыльцу лекарского дома. Снег за ночь чуть подтаял у троп, потом снова схватился морозом, и под ногами местами хрустело, а местами скользило. Я шла осторожно, прижимая кувшин к боку, чтобы вода не расплескалась.

Воздух был ясным и колючим. Над крышами поднимался дым. Где-то у кухни смеялись женщины. У дальнего сарая двое мужчин спорили о ремне для саней. Из-за угла амбара промчался мальчишка, за ним — лохматая собака, оба одинаково довольные и виноватые.

Ральф отвлёкся у кухни, где кто-то выносил обрезки мяса. Он сначала честно шёл рядом со мной, серой важной тенью у ноги, но стоило кухонной двери открыться и выпустить наружу запах жареного жира, мяса и чего-то печёного, как его уши встали торчком. Он посмотрел на меня. Потом на кухню. Потом снова на меня.

— Даже не думай, — сказала я.

Он подумал. И, конечно, побежал. Так что впервые за день я шла одна. И почти была спокойно. Пока не увидела Ханнера.

Он сидел на корточках у двери моей комнаты, уже внутри дома, с каким-то металлическим крючком в руках. Входная дверь была открыта, чтобы из коридора выходил холодный воздух и, наверное, чтобы в доме не стало слишком душно от печи. На пороге лежала полоска снега, быстро превращавшаяся в мокрый след.

Рагнар, судя по звукам, возился где-то в дальнем помещении с травами: гремела деревянная крышка, шуршали связки, иногда что-то сухо постукивало по полке.

А Ханнер был у моей двери. У моей комнаты. С инструментом в руках.

Первое чувство было не благодарностью, а подозрением. Оно поднялось мгновенно, раньше мысли. Руки сжали кувшин крепче. Спина напряглась. Шаг замер на полпути.

Мужчина у моей двери. Внутри дома. Без меня. Старая тревога не стала разбираться, что это Ханнер, что дверь открыта, что Рагнар рядом, что на полу лежат инструменты, а не оружие. Для неё всё выглядело слишком просто: границу трогают без моего разрешения.

— Что вы делаете?

Голос прозвучал резче, чем я ожидала. Ханнер поднял голову так быстро, будто ждал этого вопроса. А, возможно, правда ждал.

Он сидел на корточках, одна рука на щеколде, во второй тонкий металлический крючок. Рыжеватые волосы падали на лоб, на рукаве осталась тёмная полоска пыли, у пояса торчал ещё один инструмент. Выглядел он не как человек, пойманный за чем-то плохим, а как человек, который уже придумал три ответа и пытается выбрать наименее раздражающий.

— Чиню.

— Зачем?

— Мне нравится, как ты спрашиваешь простые вещи с лицом человека, готового к покушению.

Я не улыбнулась. Даже не попыталась. Ханнер посмотрел на меня секунду и вздохнул. Не театрально, почти по-настоящему устало.

— Ладно. Серьёзно. Щеколда цепляет. Ночью дверь закрывается плохо. Это бесит. Я чиню.

Я молчала. Внутри всё ещё стояла стена. Не такая высокая, как раньше, но достаточно плотная.

Он снова перевёл взгляд на железку.

— Можешь постоять с ножом, если тебе так спокойнее.

— Очень смешно.

— Я и не шутил.

Вот это сбило меня сильнее, чем если бы он начал убеждать, что бояться нечего. Потому что он не сказал: «Да ладно, что ты» или «Я же просто помогаю, не будь такой подозрительной». Он предложил мне способ почувствовать себя спокойнее. Даже если этот способ выглядел нелепо.

Я медленно поставила кувшин на лавку. Так, чтобы не расплескать воду, и чтобы дать себе время решить, уходить или оставаться. Потом всё-таки осторожно подошла ближе.

Ханнер видел это. Но, к его чести, не стал комментировать. Он работал уверенно и быстро. Без суеты. Без показного «смотри, какой я полезный». Он вообще будто не пытался произвести впечатление. Просто делал то, что решил сделать. Подтянул крепление. Проверил, как двигается железный язычок. Провёл пальцем по заусенцу на дереве, поморщился, достал маленький нож и аккуратно срезал лишнее.