Страница 34 из 145
— Ладно. Тогда по-честному. Мне действительно интересно.
Я молчала.
Он продолжил уже менее весело:
— Потому что ты странная. Потому что Ральф ведёт себя так, будто нашёл себе мать. Потому что Бьёрн сегодня с утра похож на человека, который пытается не сожрать собственную тень. Потому что Гуннар молчит больше обычного. И потому что я не люблю, когда посреди зимы в лесу появляются красивые женщины, о которых никто ничего не понимает.
Последние слова он произнёс легче. Почти насмешливо. Возможно, по привычке. Возможно, чтобы снова сделать разговор безопаснее. Вот только я уже не слышала половину.
Красивые женщины. Тело среагировало само - плечи напряглись. Пальцы на краю стола сжались. Внутри мгновенно встала старая, до тошноты знакомая стена.
Вот оно. Сейчас всё станет на свои мерзкие места. Сейчас я снова окажусь не человеком, а телом, функцией, удобством, редкостью, предметом интереса. Не Гелей, не женщиной, которая вчера ещё пыталась понять, жива ли она, не человеком, у которого внутри слишком много боли. Просто красивой. Значит — доступной для взглядов. Значит — обязанной быть благодарной за комплимент. Значит — если испугаюсь, сама виновата: «тебе же хорошее сказали».
Я знала эту ловушку слишком хорошо. Сначала слова, потом взгляд и шаг ближе, сокращая расстояние. Потом все эти фразы «не будь такой …» и «я же ничего плохого…». Потом становится поздно объяснять, что плохое началось уже там, где тебя перестали спрашивать, хочешь ли ты быть увиденной именно так.
Ханнер увидел это почти мгновенно. Улыбка исчезла с его лица так быстро, будто её и не было. Он замер на месте. Не сделал шага ближе и не поднял руки в примирительном жесте. Не попытался сгладить всё смехом как обычно.
— Я не это имел в виду, — сказал он.
Я отвернулась. Слова вылетели прежде, чем я успела остановить себя:
— Все всегда имеют в виду именно это.
Тишина, которая повисла после моих слов, была очень короткой и достаточно тяжёлой.
Рагнар перестал шуршать травами. Где-то у печи Ральф поднял голову. Ханнер стоял неподвижно.
И вдруг впервые за всё время, что я его видела, в нём не осталось ни капли лёгкости.
Без улыбки он выглядел старше. Так, будто за привычной искрой всё-таки есть что-то, что умеет гаснуть. Лицо стало серьёзным, почти усталым. В глазах мелькнуло понимание — не полное, не глубокое, потому что он не мог знать всего. Но достаточное, чтобы не спорить.
— Нет, — тихо сказал он. — Не все.
Я всё-таки посмотрела на него. И, к собственному раздражению, увидела там не обиду или раздражение. Не привычное мне мужское самолюбие, которому наступили на хвост. И даже не желание доказать, что он «не такой».
А понимание. Такое осторожное, что боялось выглянуть полностью чтобы его не прихлопнули как проказницу мышь в амбаре. Непривычное для него самого и тем не менее такое настоящее.
— Ладно, — сказал он ещё тише. — Моя ошибка.
Эти слова прозвучали странно, как-то слишком просто.
В моём прошлом мире мужчины редко говорили «моя ошибка» так, чтобы после этого не шло «но». Обычно дальше начинались объяснения: «я просто хотел», «ты неправильно поняла», «не надо всё воспринимать так остро», «у тебя проблемы с доверием». Ошибка превращалась в мою обязанность его успокоить.
Ханнер ничего не добавил. Потом сделал один шаг назад. Затем второй. Остановился у двери. Он отступал не резко, не обиженно, не демонстративно. Просто увеличивал расстояние, как человек, который понял: сейчас это единственное правильное движение.
— Одежду оставлю, — сказал он. — Остальное потом. Или не потом. Как захочешь.
Это было так не похоже на мужчину, который только что вошёл с полуулыбкой и шумом, что я даже не сразу поверила. Он правда собирался уйти. Без последнего слова вроде «ты меня не так поняла» или снисходительного «да ладно тебе». Без попытки вернуть себе лёгкость за мой счёт.
Просто уйти.
И это почему-то ударило сильнее, чем если бы он начал оправдываться. Потому что оправдания я знала, как воспринимать и что с ними делать. А вот такой уход для меня был чем-то неопознанным.
— Ханнер, — позвал Рагнар.
Тот обернулся через плечо.
— Что?
Рагнар посмотрел на него долго. Потом коротко сказал:
— Неплохо.
Несколько секунд Ханнер молчал. Потом в уголках его губ снова мелькнула тень прежней усмешки. Не такая яркая, как в начале. Но уже живая.
— Я полон неожиданных достоинств.
И вот это уже прозвучало легче. Не как нападение или способ стереть случившееся. Как попытка вернуть в комнату воздух, не забирая обратно свою вину.
Рагнар фыркнул.
— Не переоценивай.
— Поздно. Уже переоценил.
Ханнер посмотрел на меня ещё раз. Коротко, практически мимолетно. Без какой-либо улыбки. Не ожидая от меня ответа. Потом он вышел и дверь закрылась.
Стало осязаемо тихо.
Я ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на свёрток с одеждой, будто в нём было зашифровано что-то важнее ткани и ниток.
Может быть, так и было. Потому что это был не просто свёрток. Это был след чужой попытки помочь. И след того, что ошибку можно не превращать в оружие.
Рагнар снова зашуршал банками у полок. Как будто ничего особенного не произошло.
Но я уже знала: он делает это нарочно. Даёт мне время. Не смотрит, чтобы я не чувствовала себя пойманной собственным страхом.
— Он старается, — сказал вдруг Рагнар, не поднимая глаз от своих банок.
Я сжала губы.
— Я не просила.
— Нет. Но иногда люди всё равно стараются.
Это прозвучало слишком спокойно. Слишком разумно. И поэтому немного раздражающе.
— Он опасный, — сказала я.
Рагнар поставил одну банку на полку, взял другую.
— Все мы опасные.
Я подняла глаза. Он говорил без мрачности. Без попытки оправдать Ханнера. Просто называл вещь своими именами.
— Это должно меня успокоить?
— Нет.
— Тогда зачем вы это сказали?
— Чтобы ты не тратила силы на очевидное, — ответил он. — Вопрос не в том, опасен ли человек. Вопрос в том, что он делает со своей опасностью.
Я молчала.
Это было ужасно несправедливо — слышать такие разумные вещи в мире, где я ещё ничего не понимала.
Я хотела простых правил. Этот плохой. Этот хороший. Этому можно верить. Этого нельзя подпускать.