Страница 33 из 145
Глава 10. Ханнер
Геля
Если Бьёрн приходил в дом как зима — тяжело, тихо и неизбежно, — то Ханнер возникал как искра. Шумно.
Не в том смысле, что он обязательно гремел дверью или смеялся так, чтобы слышала вся улица. Нет. Иногда он умел двигаться достаточно тихо. Иногда даже говорил вполголоса. Но с ним в пространство всегда входило больше жизни, чем оно рассчитывало вместить.
Будто до его появления комната была комнатой: стены, стол, печь, травы, запах дыма, мой осторожный страх в углу. А потом появлялся Ханнер — и воздух начинал двигаться.
Я поняла это ещё до того, как он переступил порог.
Сначала за дверью послышался голос, который был не низким и не тяжёлым в тоже время. В нём была какая-то быстрая, лукавая лёгкость, будто каждое слово успевало улыбнуться прежде, чем становилось звуком. Потом чья-то слишком уверенная усмешка. Потом Рагнар устало произнёс:
— Нет.
Я уже знала этот тон. Так он отвечал Ханнеру чаще всего. Не зло или резко. Просто как человек, который давно понял: если дать Ханнеру хотя бы щель, тот войдёт вместе со всеми своими объяснениями, шутками и невозможной уверенностью, что без него здесь обязательно станет скучно.
Потом тот же голос ответил:
— Да ладно тебе.
— Нет, — повторил Рагнар за дверью.
— Ты даже не знаешь, что я принёс.
— Знаю, что вместе с этим принёс себя. Этого уже достаточно.
— Жестоко. Незаслуженно. Почти ранит.
— Почти?
— Я крепкий.
Рагнар что-то буркнул, и только после этого дверь открылась.
В дом вошёл холод.
Короткий, резкий, с запахом снега, морозного дерева и улицы. Он скользнул по полу, добрался до моих ног, спрятанных под краем платья, и тут же отступил перед теплом печи.
Следом вошёл Ханнер.
— Я принёс полезное, — объявил он с таким видом, будто его уже должны были благодарить заранее.
В руках у него действительно что-то было — тёплый свёрток из плотной ткани, перевязанный ремешком. За плечом лежал меховой плащ, на волосах таяли снежинки. Рыжеватые пряди у висков потемнели от влаги, ресницы блестели, щёки раскраснелись от мороза. Он выглядел так, как будто холод за дверью только добавил ему настроения, а не выдул его, как у нормальных людей.
Ханнер вообще казался человеком, которому мир постоянно подбрасывал поводы для веселья. Даже если эти поводы были не очень весёлыми.
Я сидела у стола в общей комнате и невольно напряглась. Совсем немного. Вот только для моего тела «совсем немного» означало, что плечи поднялись, пальцы легли на край стола, спина выпрямилась так, будто я готовилась вскочить. Я не хотела этого показывать. Не хотела снова быть той женщиной, которую всё время нужно обходить осторожно, как раненое животное. Но тело всё равно выдало меня первым.
Ханнер заметил сразу. Он вообще производил впечатление человека, который замечает слишком много, но делает вид, что это просто совпадение. Видит, где человек улыбается не до конца. Где вздрагивает. Где отступает на полшага. И потом закрывает это шуткой так быстро, что остальные думают: он просто болтает.
Но сейчас он не пошутил сразу. Он остановился у порога, будто вспомнил, что в этом доме теперь не все привыкли к его внезапности.
— Спокойно, — сказал он уже тише и почему-то почти серьёзно. — Это одежда. Не заговор. Не похищение. Просто одежда.
Рагнар, стоявший у полок, покачал головой.
— Иногда я не уверен, что ты умеешь разговаривать без этого всего.
— Без чего?
— Без себя.
Ханнер приложил свободную руку к груди.
— Это уже оскорбление.
— Наблюдение.
— Ещё хуже.
Я неожиданно поймала себя на том, что почти жду, чем закончится эта перепалка. Не из любопытства даже. Просто потому, что в голосе Ханнера было слишком много света для дома, где ещё недавно казалось невозможным даже дышать. Его присутствие не делало всё безопасным. Нет. Оно делало невозможным страхам застыть окончательно. Он всё время как будто толкал воздух вперёд: живи, двигайся, отвечай, хоть сердись, но не превращайся в тень.
Ральф, лежавший у печи, открыл один глаз. Ханнер заметил и это.
— И тебе доброе утро, маленькое бедствие.
Волчонок фыркнул и снова закрыл глаз, но хвост один раз ударил по полу.
— Видишь? — сказал Ханнер Рагнару. — Меня любят.
— Он вчера пытался съесть мой рукав.
— От большой любви.
— От большого отсутствия воспитания.
Ральф возмущённо поднял голову. Я почти улыбнулась это было микродвижение моих губ.
Ханнер шагнул ближе и положил свёрток на стол. Не передо мной вплотную, а чуть сбоку. Так, чтобы мне не пришлось отодвигаться, если я не захочу сразу брать. Это движение было таким быстрым, естественным, что я могла бы его не заметить. Но после последних дней я слишком хорошо замечала всё, что касалось расстояния.
— Илва просила передать, — сказал он. — Там платье, тёплая рубаха, пояс и ещё что-то очень женское, в чём я не разбираюсь и не хочу разбираться.
— Ты только что доказал обратное, — сухо заметил Рагнар.
Ханнер усмехнулся.
— Я сказал «не хочу», а не «не могу». Это разные страдания.
— Для окружающих — одинаковые.
— Зависть тебя старит, лекарь.
— Тебя отсутствие молчания тоже не молодит.
Ханнер хотел ответить. Я видела это по лицу: фраза уже была готова, почти сорвалась с языка. Но он вдруг остановился. Только теперь посмотрел на меня по-настоящему.
Не скользящим взглядом мужчины, привыкшего оценивать. Не откровенно или нагло. Просто внимательно. И в этот раз в его глазах было куда меньше игры, чем я ожидала.
У него были светлые глаза — не ледяные, как у Бьёрна в утреннем снегу, и не глубокие, как у Гуннара, а живые, быстрые. В них обычно всё время что-то двигалось: насмешка, мысль, вызов, желание сказать лишнее. Сейчас это движение стало тише.
— Как ты? — спросил он.
Вопрос прозвучал почти нормально. Это и насторожило сильнее всего. Я медленно подняла подбородок.
— Зачем вам это знать?
Ханнер моргнул. Сначала будто хотел отшутиться. Наверняка мог. У него точно было десять лёгких ответов: «чтобы записать в летопись», «чтобы убедиться, что Рагнар никого не отравил», «чтобы поддержать беседу». Любой из них разрядил бы воздух, но спрятал бы смысл.
Он не выбрал ни один. Потом тихо выдохнул носом.
— Справедливо.
Рагнар бросил на него быстрый взгляд, в котором было что-то очень похожее на одобрение. Это удивило меня почти так же сильно, как ответ Ханнера.
Ханнер развёл руками.