Страница 144 из 145
Последней родилась девочка Мара. И вот тут уже никто не сомневался: кровь Ханнера. С первого дня она улыбалась так, будто знает секрет, которого взрослые не выдержат. В три года она спрятала печать Гуннара в мешочке с сушёной мятой. В пять убедила Бьёрна, что «совершенно точно умеет сидеть на взрослом волке». В семь продала Ханнеру его же собственный нож, предварительно завернув его в ткань и объявив «редким семейным артефактом». Ханнер был горд до слёз.
— Это мой ребёнок, — сказал он.
— Мы заметили, — ответила я.
Рагнар смеялся так, что не мог говорить. Иногда я думала, что вот оно — слишком много счастья. Слишком много для одного сердца, которое когда-то почти перестало биться на полу старой квартиры. Но теперь я не ждала расплаты за каждый хороший день. Иногда страх возвращался. Он был старым, упрямым, как зимний сквозняк в плохо закрытой щели. Мог прийти ночью. Мог — от детского крика. Мог — от болезни, от задержки дозора, от случайной фразы.
Однажды Север сильно заболел лихорадкой, и я всю ночь сидела у его постели, снова слыша в голове белый коридор, чужой голос, старую невозможность всё исправить. Рагнар был рядом, Гуннар держал дом тихим, Бьёрн стоял у двери так неподвижно, будто мог силой не пустить смерть внутрь, Ханнер молчал впервые за много часов.
Страх был. Но теперь у страха не было власти над всем домом. Он входил. Мы узнавали его. Говорили ему: мы тебя видим. И рядом всегда находился кто-то, кто не пытался выгнать его силой, а просто садился рядом, пока он не становился меньше.
В тот летний вечер, через пятнадцать лет после первой вести о беременности, весь дом собрался во дворе. Не по важной причине. Просто потому, что был тёплый день. Это, как оказалось, тоже роскошь: собраться не из-за угрозы, не из-за совета, не из-за родов, болезни или тревоги, а просто потому, что солнце мягкое, трава тёплая, работа почти закончена, а вечер длинный.
Лана тренировалась с Эйлой у поленницы. Две девушки двигались быстро, резко, звонко сталкивая деревянные тренировочные клинки. Лана смеялась, когда Эйла сбивала её с шага, и снова бросалась вперёд с упрямством, в котором Гуннар узнавал себя и делал вид, что не гордится слишком заметно. Север чинил поводок для ездового волка, хмурясь так похоже на Бьёрна, что Ханнер каждый раз театрально вздыхал:
— Ещё один человек, который разговаривает лицом стены.
Север поднимал глаза и отвечал:
— Ты понял.
— Вот! Именно! Уже целые предложения не нужны. Семья теряет культуру речи.
Мара пыталась убедить Ральфа, что он должен взять её в следующий дальний дозор.
— Тебе двенадцать, — сказал Ральф.
— Почти тринадцать.
— Это не аргумент.
— Для слабых умов — нет.
— Мам! — позвал Ральф. — Скажи ей.
Я сидела на широкой лавке у дома и чистила яблоко маленьким ножом. Рядом Рагнар разбирал травы. Гуннар правил ремень. Бьёрн строгал новую рукоять. Ханнер лежал на траве так, будто умер от семейной усталости.
— Мара, — сказала я.
Девочка мгновенно выпрямилась.
— Да?
— В дальний дозор ты не идёшь.
— Но…
— И если попытаешься спрятаться в телеге, Ральф получит право неделю учить тебя чистить сёдла.
Мара прищурилась.
— Это жестоко.
— Это наследственное, — сказал Ханнер с травы.
Гуннар даже не поднял глаз.
— От тебя.
— Я был нежным ребёнком.
Бьёрн посмотрел на него.
— Нет.
Рагнар добавил:
— Упрямым, шумным и склонным к опасным идеям.
— Вы все переписываете историю.
— Мы её пережили, — сказал Гуннар.
Я улыбнулась. Этот шум. Эти голоса. Этот двор. Когда-то я думала, что семья — это то, что можно потерять одним звонком, одной ложью, одним опозданием, одной катастрофой. И да, можно. Я знала это лучше многих.
Но теперь знала и другое.
Семья — это ещё и то, что строят после конца. Не вместо, а после. С любовью, которая помнит мёртвых и всё равно кормит живых.
Вечером, когда дети разошлись кто куда — Лана к Эйле, Север в мастерскую, Мара тайно планировать побег в дозор, а Ральф провожать Миру до ворот, — я осталась на крыльце одна.
Почти одна. Я уже давно знала: в нашем доме «одна» редко длилось дольше нескольких минут.
Гуннар вышел первым.
— Устала?
— Немного.
Он сел рядом. Не слишком близко сначала — старая привычка уважать пространство никуда из него не ушла. Потом я сама положила ладонь рядом с его, и он накрыл её пальцами. Через минуту пришёл Рагнар с пледом.
— Вечером ветер.
— Конечно, — сказала я. — Не потому, что ты решил, будто я замёрзну.
— Ветер, — повторил он с достоинством.
Потом Бьёрн молча поставил у моих ног тёплую кружку.
— Для чего? — спросила я.
— Пить.
— Логично.
— Да.
Потом Ханнер вышел с двумя яблоками и видом человека, который вообще не понимает, почему все собрались именно здесь.
— Что? — сказал он. — Я тоже хочу сидеть живописно.
Он опустился на ступеньку ниже, откусил яблоко и тут же протянул второе мне.
Я посмотрела на них. На своих мужчин. Пятнадцать лет — и ещё пять до этого. Двадцать лет в Ластане. Двадцать лет после смерти. Двадцать лет жизни, которой не должно было быть. Иногда эта мысль всё ещё останавливала меня. Я прожила здесь дольше, чем успела прожить после потери там. Я видела, как дети растут, как мужчины седеют, как законы меняются, как боль становится частью сердца, но перестаёт быть всем сердцем.
— О чём думаешь? — спросил Рагнар.
Я посмотрела на лес. Тот самый лес был далеко за стенами, но иногда мне казалось, что я всё ещё вижу между стволами маленькую серую спину, зовущую меня из темноты к огню.
— О том, что я тогда пошла за Ральфом, потому что боялась остаться одна.
Гуннар взял мою руку. Теперь уже без вопроса — не потому, что забыл спрашивать, а потому что за двадцать лет между нами выросло другое согласие. И всё равно, если бы я хоть чуть-чуть напряглась, он бы отпустил.
— А пришла? — спросил Ханнер.
Я улыбнулась.
— Домой.
Бьёрн тихо сказал:
— Я бы всё равно нашёл.
Я повернулась к нему. Сколько лет прошло, а эти слова всё ещё отзывались в груди. Не как угроза. Не как уверенность мужчины, который считает, что имеет право найти. А как обещание: если потеряешься, дорога назад будет.
— Знаю.
Рагнар накрыл мои плечи пледом.
— Но хорошо, что Ральф был быстрее.
Ханнер фыркнул.