Страница 110 из 145
Мы стояли так долго. Не считая вдохов и не проверяя, что будет дальше. Просто стояли в малом травнике, среди запаха горьких корней и сухих листьев, при тёплом дрожащем свете лампы, держа друг друга за руки так осторожно, будто это было не прикосновение, а первый мост.
Потом Рагнар сам отпустил. Сначала убрал верхнюю ладонь, потом дал мне время самой вынуть пальцы. И только когда я отступила на полшага, сказал:
— Пойдём? Там, скорее всего, Ханнер уже объясняет Бьёрну что-то совершенно ненужное.
— А Бьёрн слушает?
— Бьёрн выжидает.
— Чего?
— Повода ударить Ханнера морально. Физически ему, к сожалению, запрещено.
Я неожиданно улыбнулась.
— Ты тоже умеешь шутить.
— Не говори Ханнеру. Он станет ревновать к моему таланту.
Когда я вернулась в дом, Ральф спал у печи, свернувшись серым клубком. Ханнер спорил с Бьёрном о том, можно ли считать молчание полноценным участием в разговоре, а Гуннар стоял у двери и разговаривал с Илвой.
— Молчание, — говорил Ханнер, — это просто слова, которые не успели выйти.
— Нет, — сказал Бьёрн.
— Вот! Ты только что подтвердил, что участвуешь.
— Я опроверг.
— Опровержение — это участие.
— Ханнер.
— Что?
— Молчи.
— Видишь? Ты снова предлагаешь мне форму участия.
Илва заметила меня первой. Потом меня увидел Гуннар. За ним Ханнер и Бьёрн почти одновременно. Все подняли головы. Я почувствовала их взгляды. Раньше от такого количества внимания мне захотелось бы спрятаться. Сделать лицо спокойнее. Убрать руки. Опустить глаза. Пройти к печи так, будто ничего не случилось.
Но сейчас я просто стояла у двери, чувствуя за спиной присутствие Рагнара, и не хотела исчезнуть.
— Всё хорошо, — сказала я.
Рагнар вошёл следом. Ханнер посмотрел на наши руки. Мы уже не держались, но он как-то всё понял. На миг в его глазах мелькнуло что-то острое. Я узнала – ревность, такая живая и настоящая. Она была настолько быстрой, что он почти успел спрятать её. Почти. Но я увидела. И, кажется, именно это стало новым испытанием.
Моя старая привычка тут же подняла голову: надо объяснить, надо сгладить, надо сделать так, чтобы никому не было больно, надо взять чужую ревность себе под кожу и превратить её в вину. Но Ханнер сделал глубокий вдох и улыбнулся. Не без усилия, но сам справился с ситуацией.
И сказал:
— Ну наконец-то наш лекарь вспомнил, что у него есть сердце, а не только травы.
Рагнар покачал головой.
— И это говорит человек, который чинит двери вместо признаний.
Ханнер прищурился.
— Прошу заметить, двери хотя бы не краснеют.
— Они скрипят, — сказал Бьёрн.
— Не вмешивайся. Это тонкий разговор.
— Нет.
— Что нет?
— Не тонкий.
Ханнер закрыл глаза.
— Я окружён варварами.
Ральф сонно поднял голову у печи, фыркнул и снова уронил её на лапы.
Гуннар не сказал ничего. Но его взгляд задержался на мне — не требующий, не ревнивый вслух, не пытающийся понять, что именно произошло в травнике и что это значит для него. Он просто увидел. Принял. И удержал своё внутри себя.
Я вдруг поняла: ревность есть. У Ханнера. У Гуннара, наверное. У Бьёрна, возможно, глубже и темнее, чем у остальных. Даже у Рагнара — может быть, когда-нибудь, если я улыбнусь кому-то другому так, как сегодня не смогла ответить ему.
Ревность есть. Но она не летит в меня. Не требует от меня оправданий. Не делает меня виноватой. Мужчины держат её сами. И это, пожалуй, было одним из самых важных чудес Ластана. Не древняя пластина и не волчий вой. Не закон сцепки и не то, что зверь может узнать душу раньше человека. А то, что чувство может быть сильным — и всё равно не становиться цепью на моей шее.
Я прошла к печи и села рядом с Ральфом. Он тут же сонно перебрался так, чтобы касаться моей ноги, даже не открывая глаз. Я положила ладонь ему на спину.
Рагнар остался у стола. Ханнер снова сказал что-то Бьёрну, тот ответил односложно, Илва вздохнула так, будто давно перестала удивляться мужчинам, Гуннар тихо закрыл дверь, чтобы в дом не тянуло холодом.
А я сидела у огня и думала: сегодня я не сказала «люблю». Не смогла произнести. Но взяла руку и не убежала.
Для меня это было не меньше признания.