Страница 38 из 56
Он воспринимает это как согласие, и это единственный способ, которым Бек воспринимает что-либо в отношении своего кофе. Мы стоим в темной кухне, из дежурки доносится бормотание радиопередач, двое усталых мужчин держат в руках горячую жидкость, и это хорошая тишина, рабочая. И тогда он делает это. Не заводится. Бек не заводится.
“Родригес получил одобрение бюджета на другую линейную позицию этой осенью”, - говорит он, глядя на доску дежурств вместо меня. “Нам мог бы понадобиться кто-то с опытом работы в дикой природе в постоянной команде. Если тебе когда-нибудь надоест быть туристом”.
Кружка останавливается на полпути ко рту. Я натягиваю улыбку, потому что усмешка рассчитана именно на это.
“Строительные работы”, - говорю я. “Тебе придется научить меня, какой конец гидранта является передним”.
- Мм, - говорит Бек.
“ Кроме того, я тебе не по карману. Я предмет роскоши федерального значения.
“ Конечно. Он споласкивает кружку и неторопливо ставит ее на подставку. - Предложение не истекает.
Он уходит. Вот и все. В этом-то все и дело. Четырнадцать секунд разговора в темной кухне, как будто это ничего не значит, как будто это не открытая дверь в доме, о котором я всем говорю, что я просто в гостях.
Я отшучиваюсь. Я очень хорошо умею отшучиваться. Три года практики, техника элитного уровня. Я отшучиваюсь и иду валяться на своей койке пять часов, и предложение приходит вместе со мной, и оно не вызывает смеха.
Это сидит у меня в груди, как уголек в яме от пня, для чего и существует уборка, уголек, который ты должен выкопать и утопить, потому что он переживает ночь и все воспламеняет заново. Постоянный экипаж. Станция 7. Город, где продавец кофе знает меня , бармен кормит меня, а женщина из клиники нарочно пьет не из той кружки.
Я не думаю об этом.
Я думаю о ветре. Ветер, и задания в отделе, и тот факт, что слово "турист", слетевшее с губ Бека, выполняло примерно четыре задания, а Бек не из тех, кто тратит впустую даже одно задание на слово. Он наблюдал за мной в течение трех месяцев, а затем оценил всю ситуацию за четырнадцать секунд.
Я не думаю об этом.
Уголек не согласен.
На койке фанерный потолок мне ни к чему. Дэнни говорил, что крутые парни не увольняются, они просто пропускают один сезон и узнают, что такое стулья. Он рассказал это как страшилку. В течение трех лет я повторял это себе одним и тем же способом, предостерегающую историю, причину продолжать двигаться: не останавливайся, Салливан, остановка - это то, как тишина захватывает тебя. За исключением того, что я останавливался все лето. Небольшие остановки. Дверной проем клиники. Урок переливания. Кухонный пол. Тишина настигла меня несколько недель назад, я все еще здесь, и ничто во мне не сгорело дотла.
Я сплю пять часов без помощи потолка. Все бывает в первый раз.
Слоан сама разжигает огонь.
Я получаю отчеты о том, как все происходит в этом городе, боком, ото всех. Клиника превратилась в полевой госпиталь для перемещенных лиц: эвакуированные собаки размещены в конурах, амбарные кошки в смотровой, чья-то игуана в кладовке под обогревательной лампой, которую Джанет расценивает как личное оскорбление. Слоан координировала перемещение скота из консультативной зоны, скота Моррисона - на ярмарочную площадку, лошадей Бреслина - на ранчо к западу от реки, за один день, из кузова своего грузовика с планшетом и голосом, который владельцы ранчо, очевидно, решили, что это федеральный закон. Ламу Луи перевели в первый день в знак протеста, и всю дорогу он плевался на запад со своей обычной точностью, то есть не попал ни во что, во что целился. Кэл с благоговением описывает мне всю операцию, и Кэл видел, как я ем огонь на гребне холма.
Наши пути пересекаются дважды за четыре дня. Вот что оставляет вам пик сезона.
Первый раз - на станции, на третий день. Во время нашей перезагрузки подъезжает ее грузовичок с ящиком медикаментов для моторной компании, аптечкой, которой они с Ханной занимались все лето, и я заношу ее из багажника, потому что моим рукам нужен повод.
“Ты должен был спать”, - говорит она. На ее рукаве пепел, а за ухом ручка, которую, готов поспорить на деньги, она искала.
- Предполагается, что ты ветеринар по мелким животным.
“У меня их множество. Вчера одной из них была игуана”. Она окидывает меня оценивающим взглядом, быстрым и полным. “Вода, а не просто кофе. И съешь что-нибудь, что не было вынуто из пакетика из фольги”.
-Да, мэм.
Секунд сорок, может быть. Диас звонит из залива, и ее радио работает, и в этой версии "Этого дня" нет места. Она сжимает мое запястье один раз, выше линии перчатки, где обнажена кожа, и это звучит как целая беседа. Затем она возвращается в грузовик.
-Ручка у тебя за ухом, - говорю я.
Она проверяет. Так и есть. “Это уже третий за сегодня”, - говорит она, обращаясь то ли ко мне, то ли к загону, то ли к ситуации в целом, и уезжает, а я стою на стоянке, ухмыляясь ничему, пока мимо не проходит Наварро и не говорит, что мое лицо смущает съемочную группу.
Второй раз - Водораздел, четвертый день, 22.00. Обе команды, пошатываясь, входят в одно и то же окно перезагрузки, и Большой Джим проходит через комнату со спокойствием человека, управляющего сортировочной палаткой, решающего, что всем есть. Он замечает меня и поворачивается к кухне. “Бургер”. Он видит, как Слоан входит следом за мной, в волосах у нее дым от неподходящей близости, собака следует за ней, как за сотрудником, и говорит: “Два”.
Мы оказываемся в баре бок о бок, слишком измученные, чтобы говорить. От нее пахнет дымом и антисептиком. На ее левом предплечье повязка, и она отмахивается, прежде чем я заканчиваю вдыхать, чтобы спросить. Верховая рыба оценивает нас обоих.
- Привет, - говорит она.
- Привет, - говорю я.
Ее плечо прижимается к моему и остается. Большой Джим кладет на стол два бургера и одним экономным покачиванием головы отказывается от денег ни у кого из нас, и мы едим, прислонившись друг к другу за стойкой, пока пес хозяйничает в зале, как младший сенатор.
- Ты ужасно выглядишь, - говорит она, закусывая картошкой.
- У тебя есть повязка.
“ Профессия. Мы с коллегией по животноводству разошлись во мнениях по поводу геометрии. Она с хирургической точностью обмакивает следующего малька. “Ешь свой бургер”.