Страница 63 из 96
Глава десятая
Вернуться к жизни прежней. С одинаковым почтением и ожиданием. Бетон, железо и кость
– По-прежнему донимает? – осторожно поинтересовался Андрей.
Спросил негромко, всем тоном давая понять, что не желает пересекать невидимых и довольно тонких границ вежливости, но дружеское участие проявить хочет.
Илья молча кивнул. Продолжил массировать виски, затем с тем же сдерживаемым усилием – надбровные дуги, несколько раз мягко и ритмично надавил большими пальцами в переносицу перед уголками глаз.
– Увы… – признал он, наконец разлепляя веки. – И все сильнее… Нужно ускориться…
Он поморгал, сфокусировал взгляд на разложенных перед собой бумагах. Добавил задумчиво, но весомо:
– Однако же, любезный граф, прежде чем мы решим основной вопрос и благополучно покинем гостеприимную столицу, мне бы все же хотелось разобраться с загадками, оставленными покойным Павлом Константиновичем…
Харитонов взялся за карандаш, продолжая делать выписки из дневника.
Листы с его пометками пестрели шифровальными таблицами, в суть которых он пытался безуспешно вникнуть вот уже третий день. Граф, занявший стул в проеме распахнутой потайной двери, понимающе кивнул, закинул ногу на ногу и свернул прочитанную газету.
Илья подлил себе еще кофе – утренние посиделки в секретном кабинете стали своего рода зарождающейся традицией, и этим утром Наталья даже без лишних уточнений сварила сразу на полдюжины чашек.
А вот в деле изучения записей старшего из братьев Протасовых все обстояло не столь приятственно. Сколько бы Харитонов ни выписывал из дневника; сколько бы Андрей Константинович ни пытался разобраться в беспорядочном нагромождении букв… расшифровка определенно увязала в грязи полнейшего непонимания. А еще Протасов так и не прикоснулся к расходным книгам, с которыми наперевес его беспрестанно штурмовал господин Чхве.
Андрей вынул из жилетного кармана чайное ситечко, заполученное на вчерашнем аукционе. Повертел, приподнял к лампе и изучил на просвет.
– До чего замечательный выигрыш получился…
Из всех вздохов графа Протасова за последние несколько дней – запиши их желающий на фонограф – можно было бы составить недурную музыкальную композицию. И этот очередной собранную гамму основательно расцвечивал.
– Буду искренне верить, что десятикратная переплата за сей милый пустячок пойдет на благое дело…
Илья улыбнулся, не поднимая глаз от бумаг и дневника.
– Смиритесь, ваше сиятельство, – посоветовал он. – Это была малая плата за неизбежное появление в высшем свете.
Тот с пониманием покивал. Сладко, будто со сна, потянулся и констатировал:
– А вообще, стоит признать, мне даже понравилось. Этот бесконечный шелест ни к чему не обязывающих бесед, суета, красивые дамы… Если, конечно, не считать заключительного допроса на личной аудиенции с Варварой Алексеевной. Но, право слово, с телефонированием вы придумали просто гениально, пытка прервалась в са`мом зарождении!
Илья польщенно поклонился – идея посредством телефона вызвать графа «на срочные домашние обстоятельства» и правда оказалась отличной, к тому же ювелирно рассчитанной по времени.
– Я ведь справился, как полагаете? – вдруг спохватился Андрей.
– Несомненно. В лучшем виде.
– Это замечательно… – он откинулся на спинку и с легкой мечтательностью продекламировал в потолок: –
Open your ears; for which of you will stop the vent of hearing when loud Rumour speaks? I, from the orient to the drooping west, making the wind my post-horse
[3]
… Ах! К слову о графине Ростовцевой… ускользнула по-французски… – он торопливо покосился на Харитонова. – Мне показалось, или ее давняя амурная увлеченность юным графом растаяла майским снегом?
Теперь Илья отвлекся от изучения дневника. Но инеистый взгляд его при этом устремился не на графа, а в пустоту возле двери.
– Положу, Андрей Константинович, – ответил он, будто бы взвешивая каждое слово, – что на этот счет вы заблуждаетесь.
Андрей оживился, сел ровнее и расплел длинные ноги.
– Вы находите?
Выражение Харитоновского лица не изменилось ни на йоту.
– Если для анализа мне будет дозволено использовать тот минимум информации, что удалось получить во время вашей беседы…
Протасов пристукнул пальцем по кончику носа.
– Что же… будет жаль разочаровывать девушку.
– Ваше сиятельство, – теперь переведя взгляд на графа, попросил Илья, – если это возможно, давайте сменим тему?
И вернулся к листанию дневника, в большей части бесцельному.
– Разумеется, – ответил Андрей с долей смущения.
Спрятал ситечко в кармане, свернул газету, поерзал на стуле и вдруг, великодушно меняя тему, спросил:
– А вот скажите откровенно, Илья Казимирович, у вас имеется мечта? Такая, чтобы натурально довлела над горизонтом событий всей жизни? Чтобы если смена курса, то исключительно не отворачивая от этой самой мечты?
Харитонов снова поднял голову, усмехнулся и потер переносицу.
– А вы, ваше сиятельство, не большой мастак менять галсы…
– Зато вы, друг мой, большой мастак уходить от вопросов.
Илья прикрыл дневник. Задумчиво повертел в пальцах химический карандаш, постучал им по записям.
– Хорошо, – наконец признал он. – Вопрос, разумеется, не из простых, но… Когда-то, Андрей Константинович, у меня была мечта. И не одна. Но сейчас, как вы можете знать, все омрачено определенными известными обстоятельствами. И теперь моя центровая мечта, довлеющая, как вы изволили изъясниться, над горизонтом событий всей жизни, – вернуться к жизни прежней. Хотя, разумеется, я отдаю себе отчет, что это практически неосуществимо…
Андрей, неожиданно помрачневший, украдкой покосился на приказчика. Увидел боль в светло-голубых глазах, искорки подступающего безумия, молниевидные росчерки несломленного недуга.
Он уже хотел было извиниться за заданный вопрос, указать на собственную бестактность и поддержать товарища, но тот вдруг моргнул – и тяжелого морока во взгляде как не бывало.
– Ваша очередь, граф, – неожиданно улыбнулся Илья.
– Ах вот вы как? – ответно улыбнулся тот и кивнул: – Хорошо. Хотя, если задуматься, это действительно непростой вопрос… – его пальцы отбили дробь по нижней губе: – Дайте подумать… Я всю жизнь плыл по течению. Без особых трудностей, к слову. Не буду отрицать, родители очень многое для меня сделали и многому обучили, но с какого-то момента я стал всецело предоставлен сам себе, так что…