Запертая в теле орка сокрушителя

Я пью. Жадно, через край, потому что голод –это единственное, что я могу объяснить. Жадно и грубо, так, что похлёбка течёт по подбородку, капает на грудь, и я вытираю её тыльной стороной ладони, и это правильно, это –то, как делают, я это знаю откуда-то из тела, из мышц, из мозолей.

Ирга не уходит. Стоит. Смотрит в сторону –на костёр, на дым, на что-то за моим плечом. Но не уходит.

Я дохожу до дна. Ставлю чашу на землю. Поднимаю глаза.

–Ещё?

Молчу. Не потому, что обдумываю ответ, а потому, что не знаю, как здесь принято отвечать на вопрос «ещё». Кивнуть? Сказать «да»? Промолчать –и она сама решит?

–Ещё, –говорю.

Ирга кивает. Берёт чашу. Уходит. Я слежу за тем, как она движется между шатрами –ровно, без спешки, спина прямая, плечи развёрнуты. Она не оглядывается.

Руки пахнут жиром и дымом. Правая рука. Гроннар берёт правой. Я это уже должен знать. Тело знает –я нет. Разница между «тело» и «я» –это та трещина, в которую однажды провалюсь.

Мортаг приходит без стука. Я слышу его шаги –тяжёлые, ровные, с паузой перед входом, но без остановки. Он входит, и я вижу: плечи развёрнуты чуть шире, чем вчера. Подбородок выше. Он пришёл не спрашивать. Он пришёл проверять.

–Совет на полдень, –говорит он. Голос сухой, как трещина в дереве. –Старейшины ждут. Вождь назовёт имена тех, кто пойдёт в дозор на Чёрный перевал.

Чёрный перевал. Я не знаю, где он. Не знаю, что там. Не знаю, кто должен идти и почему.

–Ирга назовёт, –говорю.

Мортаг смотрит на Иргу. Ирга стоит у входа, чуть позади меня, и я не вижу её лица, но вижу, как Мортаг задерживает на ней взгляд –на секунду дольше, чем нужно. Он ждёт, что она скажет что-то. Что-то, что подтвердит или опровергнет. Она молчит.

Мортаг кивает. Разворачивается. Уходит. В дверях –не оборачивается. Я жду, что он скажет что-то ещё, что-то, что даст мне зацепку, но он просто уходит, и от его молчания тяжелее, чем от его слов.

Ирга стоит за спиной. Слышу её дыхание –ровное, контролируемое. Она ждёт.

–Ирга.

–Да, вождь.

–Перечисли. Кто силён. Кому верить. Кто ждёт, что я оступлюсь.

Рагга –дозорный, быстрый, тихий, знает перевал лучше всех. Торн –тяжёлый, надёжный в строю, но медленный на подъёме. Вельк –молодой, горячий, дерётся хорошо, но не думает. Хальд –старый, хитрый, держит южный фланг, и если его не задеть, будет молчать. Гриза –женщина, лучница, бьёт на сто шагов, но не переносит холод. Дальше –имена, имена, имена, связи, счёты, обиды, долги, кровная вражда. Я слушаю и понимаю: запомнить всё невозможно. Слишком много. Слишком глубоко. Каждый –со своей историей, со своим счётом к кому-то, со своей правдой.

–Повтори.

Ирга повторяет. Без раздражения, без удивления. Тем же голосом. С теми же именами. Я ловлю себя на том, что смотрю на её руки –она загибает пальцы, когда перечисляет. Безымянный, мизинец, средний. Она считает на пальцах. Я тоже так считаю.

–Рагга, –говорю я. –Рагга пойдёт первым.

Ирга замолкает. Середина фразы обрывается, и в этой паузе –что-то, что я не могу пропустить. Не тишина. Замирание. Как будто кто-то перестал дышать.

–Как скажешь, вождь.

Голос ровный. Слишком ровный. Я оборачиваюсь, но она уже отвернулась к выходу, и я вижу только её спину –прямую, жёсткую, и между лопатками ткань натянута так, что видно, как мышцы спины сжались в комок.

Рагга –её брат. Я не знаю, откуда я это знаю. Не из её слов –она не сказала. Может, из паузы. Может, из того, как она замолчала. Может, из чего-то, что тело Гроннара помнит, а я –нет.

Но я знаю. И уже сказал. И назад –нельзя.

Дорога к совету –тридцать шагов от шатра до костровой площадки, где старейшины сидят на брёвнах. Я иду, и лагерь живёт вокруг меня –стук топора, треск костра, детский крик где-то за шатрами, лай собаки. Всё это идёт мимо, как фон, как шум, и я иду сквозь него, и каждый, кто попадается навстречу, бьёт кулаком в грудь. Мне. Вождю.

Я киваю. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Каждый кивок –как монета, которую бросают в прорубь: не видно, где дно.

Молодой воин –с разбитым носом, со шрамом через всю щеку –не бьёт в грудь. Он стоит у костра, и когда я прохожу, он не опускает голову. Смотрит прямо. Смотрит снизу, и в его взгляде нет ни страха, ни уважения. Что-то другое. Что-то, от чего чужие плечи разворачиваются сами.

Тело делает это без меня. Разворот плеч –медленный, тяжёлый. Подбородок опускается. Смотрю сверху вниз. И чувствую, как чужие мышцы напрягаются в определённом рисунке –шея, челюсть, предплечья. Угроза. Не в словах, не в жесте –в позе. В том, как тело занимает пространство, как оно говорит без слов: я могу, и ты это знаешь.

Воин бледнеет. Зелёная кожа сереет на секунду. Он отступает –шаг, полшага, –и опускает голову. Опускает.

И я иду дальше, и сердце бьётся ровно, и чужие мышцы расслабляются, и я понимаю: мне понравилось. Не власть. Не страх в его глазах. Понравилось, как тело сделало это само –без слов, без мысли, без решения. Понравилось, как просто. Как естественно.

Это пугает. Не так сильно, как должно. Не так сильно, как вчера пугало чужое лицо в луже. Потому что вчера я боялся чужого тела, а сегодня –боюсь, что оно начинает становиться моим.

Совет. Пять брёвен в кругу. Четыре старейшины –Мортаг, Хальд, ещё двое, которых Ирга не назвала, и я не знаю их имён. Они сидят, и я сажусь напротив, на камень, который ниже брёвен, и от этого я смотрю на них снизу. Или так положено. Или нет. Я не знаю.

Ирга стоит за спиной. Я слышу, как она не дышит.

Мортаг говорит о перевале. О дозоре. О том, что Чёрный Клык двигает заставы ближе. О том, что нужно три воина –один впереди, двое на тропе. Он говорит, и я слушаю, и каждое слово –это вопрос, на который я должен ответить. Но он не спрашивает. Он говорит.

–Почему Рагга первым? –спрашивает Хальд. Старый, с лицом, как мятая кожа. Голос –скрип.

Молчу.

Три секунды. Пять. Семь. Молчу, и молчание работает –я вижу, как старейшины переглядываются. Мортаг чуть наклоняет голову. Хальд откидывается на бревне. Ещё один, которого я не знаю, смотрит на Мортага. Мортаг не смотрит ни на кого.

Они решают, что у вождя есть причина. Что молчание –не слабость, а вес. Что за этим именем –замысел, который им не дано знать.

Ни один из них не прав. И все правы. Молчу правильно –вождь мудр. Молчу не вовремя –вождь слаб. Разницы нет. Разница только в том, кто решит первым.

–Рагга знает перевал, –говорю наконец. –Рагга пойдёт первым.

Голос чужой. Низкий, ровный. Тело орка говорит за вождя, и я почти не участвую.