Страница 2 из 14
Я была на вечеринке. Был свет, музыка, кто-то смеялся. Был стакан в руке –холодный, мокрый. И потом –ничего. Пустота, провал, и вот я здесь, в чужом теле, у чужого костра, с чужим именем, которое только что произнесла чужим голосом.
Была. Я была. Она. Не он. Я помню своё тело –мягкое, лёгкое, с другой тяжестью, с другим центром. Помню, каково это –быть женщиной. А сейчас я сижу в теле мужчины, тяжёлого, зелёного, с клыками и шрамами, и это тело чувствует себя... правильно. Как будто оно было моим всегда. И от этого хочется выть, потому что это неправда, это не моё, я не это, но тело не знает об этом и не хочет знать.
Ещё шаги. На этот раз другие –тяжелее, ровнее. Мужские. Я слышу их раньше, чем вижу, и тело снова напрягается, но на этот раз по-другому: плечи расправляются, подбородок поднимается. Другой человек –другая реакция. Я не управляю этим. Я просто наблюдатель в собственном –не в собственном –теле.
Из темноты выходит орк. Старше, шире в плечах, с седой прядью в тёмной косе. Лицо покрыто шрамами –старыми, белыми, паутиной по левой щеке. Он останавливается в двух шагах от костра и бьёт кулаком в грудь. Приветствие, понятное без слов.
–Вождь, –говорит он. Голос низкий, ровный. –Дракх шевелится у границ. Разведчики видели три отряда за перевалом. Старейшины ропщут.
Я смотрю на него. Дракх. Перевал. Старейшины. Каждое слово –пустой звук. Я не знаю, кто такой Дракх. Не знаю, где перевал. Не знаю, какие старейшины и почему они ропщут. Я киваю. Кажется, этого достаточно, потому что он продолжает.
–Мортаг считает, что нужно собрать совет. До того, как Дракх перейдёт Кривой Ручей.
Мортаг. Это, видимо, он. Или кто-то другой, кого он называет в третьем лице. Я не знаю. Я молчу. Он ждёт ответа. Я чувствую, как он ждёт –в тишине между его последним словом и моим молчанием есть вес, давление. Он ждёт приказа. Решения. Чего-то, что вождь должен сказать.
Я киваю снова. Медленнее. Он смотрит на меня, и в его глазах что-то меняется –не подозрение, нет. Скорее замешательство. Он ждал чего-то другого. Слов, может быть. Или действия. Я не даю ни того, ни другого.
–Сколько разведчиков? –спрашиваю я.
Голос звучит ровно. Тяжело. Как у того, кто привык задавать вопросы и получать ответы. Может, тело помогает. Может, мне просто везёт.
Мортаг моргает. Чуть. Едва заметно. Вопрос его удивил –и я это вижу, и понимаю, что задал не тот вопрос. Или не в той последовательности. Или не то, что обычно спрашивает Гроннар.
–Трое, –говорит он. –Двое вернулись. Один нет.
Я жду. Он ждёт. Тишина между нами заполняется треском костра и запахом дыма. Потом Мортаг бьёт кулаком в грудь снова и уходит. Шаги удаляются. Я остаюсь один.
Трое разведчиков. Двое вернулись. Один нет. Я не знаю, что это значит –много это или мало, плохо или хорошо, повод для войны или для ужина. Я не знаю ничего, и это незнание давит, как каменная плита на груди.
Я смотрю на угли. Костёр прогорает. Ирга была права –он прогорает, и я не знаю, как его поддержать, потому что не знаю, где дрова, и не знаю, положено ли вождю самому поддерживать костёр, и не знаю, кто вообще должен это делать.
Тело хочет спать. Глаза слипаются, плечи тяжелеют, и я понимаю, что могу уснуть прямо здесь, у костра, на земле, и тело не будет возражать. Оно привыкло. Оно знает, как спать на земле, в холод, с мечом под рукой. Я –не знаю. Я спала в кровати. С подушкой. С одеялом. С телефоном на тумбочке.
Была. Опять была. Она. Прошлое, которое всё дальше с каждым вдохом.
Я ложусь. Земля холодная, жёсткая. Мех на плечах тёплый, тяжёлый. Я закрываю глаза и вижу темноту, густую и тёплую, и в этой темноте нет ни вечеринок, ни телефонов, ни света. Только запах дыма, земли и медленное, тяжёлое сердце, которое бьётся как мотор, настроенный на другой ритм.
Не мой ритм.
Пока.
Я засыпаю с этой мыслью, и она последняя, и от неё почему-то легче, а не страшнее, и я не знаю, хорошо это или плохо, и у меня нет сил думать об этом.
Утро приходит без солнца. Серый свет, тяжёлый, как мокрая тряпка, ложится на лицо. Я открываю глаза и вижу небо –низкое, затянутое облаками. Пахнет дождём, мокрой землёй, дымом от потухшего костра. Тело затекло за ночь –плечо ноет, шея не поворачивается, но стоит мне пошевелиться, как всё отпускает, мышцы разминаются сами, и боль уходит за три секунды. Тело знает, как просыпаться на земле.
Я сажусь. Руки те же. Зелёные, тяжёлые, с мозолями. Вчера это казалось сном. Сегодня –нет. Сегодня это просто утро, и руки просто мои, и я не знаю, что с этим делать.
Вокруг –лагерь. Я вижу его впервые при свете. Шатры из шкур, низкие, потёртые. Дым от костров. Орки –мужчины, женщины, дети –двигаются между шатрами, и каждый, кто проходит мимо, бьёт кулаком в грудь. Мне. Вождю. Я киваю в ответ и молчу, и каждый раз, когда киваю, чувствую, как чужой взгляд скользит по моему лицу и уходит. Никто не останавливается. Никто не смотрит дольше, чем нужно.
Кроме Ирги.
Она стоит у соседнего костра, греет руки. Смотрит на меня. Не отводит глаза, когда я встречаю её взгляд. Что-то в её лице –не подозрение. Не вопрос. Что-то другое. Я не могу назвать это, и это меня пугает больше, чем подозрение.
Я отвожу глаза первым. Не она. Я. И от этого по лицу идёт жар, и челюсть сжимается, и тело подаётся вперёд, и я заставляю себя остаться на месте.
Тяжёлые руки. Чужие шрамы. Чужой огонь, чужой клан, чужое имя.
Завтра –нет, уже сегодня –придётся быть Гроннаром не перед двумя. Перед всеми. И у меня нет ни одной репетиции.
Глава 2. Маска
Ирга подходит, когда я ещё не успел встать. Чаша в её руках –деревянная, с трещиной по краю, отполированная ладонями до блеска. Похлёбка. Пахнет жиром, копчёным мясом, чем-то горьким –травы, может быть. Желудок сводит так, что я забываю про всё остальное.
Она протягивает чашу обеими руками. Ладонями вверх. Глаза в сторону. Жест –не предложение, а ритуал. Подчинение, но не то, которое я знаю. Не «на, возьми», а «я отдаю, и ты принимаешь, и между нами –расстояние, которое положено».
Я тянусь правой.
Она вздрагивает.
Секунда. Может, две. Я вижу, как её пальцы чуть сжимаются на дереве, как желтеют костяшки, и понимаю: неправильно. Она заметила мою ошибку, а я заметил, что она её заметила.
Перехватываю левой. Чаша тяжёлая, тёплая, и Ирга отдаёт её без сопротивления, но её взгляд –на секунду –скользит по моей правой руке, по пальцам, которыми я обхватил край. Она смотрит так, будто проверяет что-то. Или подтверждает.