Команданте

Компанейский кузнец выковал тонкий резец и длинный железный прут. Ефимка выстрогал деревянную направляющую с пологой винтовой канавкой. Вышло криво, но достаточно ровно, чтобы прут при движении через ствол медленно проворачивался.

Первый проход едва поцарапал металл. Второй оставил четыре тонкие спиральные линии. На пятом резец закусило.

— Всё, — мрачно объявил Архипыч. — Сломали.

— Пока только застряло.

— Это оно из вежливости.

Провозились до вечера. Вытаскивали оправку, поправляли резец, снова смазывали канал. Ефимка крутил рукоять, Архипыч подавал масло и ворчал, что порядочные графы в ружейные стволы железные прутья не суют.

Наконец внутри появились четыре едва заметные винтовые борозды. Не нарезы настоящего штуцера — скорее длинные царапины. Но пулю они, возможно, хоть немного закрутят.

Через день ружьё вынесли на испытание.

Пулю подобрали плотно, с промасленным пластырем. Заряжалась она тяжелее обычной, но шомполом проходила.

Первый выстрел лёг почти в середину доски, второй — на ладонь ниже. Для вчерашнего гладкоствола — почти чудо.

Увы, вскоре чары рассеялись. После пятого выстрела начались неприятности: нагар забил мелкие борозды и пулю пришлось загонять ударами деревянной колотушки.

Архипыч наблюдал за этим с мрачным удовлетворением.

— Говорил я, не надо было ствол царапать.

— И что именно ты говорил?

— Что добром не кончится.

Удобная позиция. Её можно применять к любому моему начинанию и почти никогда не ошибаться.

Ствол прочистили и ружьё снова било заметно кучнее обычного, однако полноценного чуда не произошло. Для долгой перестрелки оружие не годилось: быстро загрязнялось и медленно заряжалось, зато первый точный залп давало.

Переделывать все ружья времени не было. Опытный образец оставил Мезенцеву, ещё два велел начать — остальным должно хватить пристрелки и правильных пуль.

Людей собрали вечером.

Русские стояли отдельно от алеутов и кадьякцев, на лицах которых читалось сомнение. С тлинкитами они воевали давно и хорошо знали, чем заканчивается встреча байдарки с большой батой.

Мезенцев переводил мою речь по частям.

— Тлинкиты не сильнее вас. У них просто больше лодки и привычка нападать первыми.

Алеуты недоверчиво переглянулись.

— На этот раз первыми будем мы. Они выйдут на берег. Их бата останется пустой. Вы её захватите.

Один пожилой алеут что-то резко сказал.

— Говорит, потом тлинкиты придут мстить, — перевёл Фрол.

— Они и сейчас вас убивают. Только бесплатно.

Мезенцев замялся, потом всё-таки перевёл.

Несколько алеутов усмехнулись.

— Лодка останется вам, — добавил я. — И часть оружия. Но главное — сами увидите, что тлинкиты тоже падают от пули и сдаются, когда бежать некуда.

Мои слова оказались для публики убедительнее. Мы разделили отряд на три группы, лучших стрелков оставили со мной — нам предстояло нанести удар первыми.

Тыгак с шестью алеутами занимал место у баты. Их задача — перерезать путь к воде и захватить лодку целой. Мезенцев с промышленниками перекрывал тропу в лес.

— Стрелять только после моего выстрела, — предупредил я. — По лодке не бить. Сдавшихся не резать. Несколько человек нужны живыми.

Тыгак, услышав перевод, снова провёл пальцем по горлу.

— Не всех, — повторил я. — Хотя понимаю, что так проще.

Перед отходом появился Кусков.

— Баранову всё-таки не скажете?

Люди уже рассаживались по байдарам. Порох лежал в сивучьих мешках. Запасные ружья и веревки для пленных сложили на дно.

— Скажу после.

— Когда поздно будет возражать?

— Когда будет что показывать.

Байдары мягко отошли от берега. За спиной гасли огни Ново-Архангельска. Впереди нас ждали чёрное море, чужой остров и люди, который пока ещё считали себя хозяевами побережья. Разведка закончилась, дальше начиналась та часть, за которую в девяностые пришлось бы объясняться перед милицией, прокуратурой и конкурирующей братвой.

До острова дошли затемно.

Вёсла обмотали тряпьём, чтобы не стучали о борта, порох спрятали в сивучьи мешки. Люди молчали. Даже самые разговорчивые вдруг вспомнили, что язык — орган нежный и перед стрельбой совершенно необязательный.

Перед серьёзной стрелкой в девяностые было так же. В машине пахло табаком и оружейной смазкой, все смотрели в окна и делали вид, будто едут обсуждать аренду склада.

Тыгак вёл нас между чёрными островками, то и дело поднимая ладонь, чтобы остановить гребцов. В этот момент вокруг слышались только плеск воды и тяжёлое дыхание людей. Большие байдары мы спрятали за мысом и двинулись к ловушке пешком по берегу.

Все разошлись по своим местам: Тыгак увёл алеутов к будущей стоянке баты, Мезенцев с пятью промышленниками лёг выше тропы, со мной по-прежнему оставались стрелки.

Я устроился за выворотнем. Под локтем мокрый мох, за воротник капала вода. Штуцер лежал на корне. Кремень проверил трижды.

Ждали долго, так что пальцы начали мёрзнуть. Один из людей рядом давился кашлем, зажав рот рукавом. Другой едва слышно шептал молитву, причём всё время перескакивал с Богородицы на Николая Угодника. Видимо, решил распределить риски между несколькими ведомствами.

Вода дошла до большого камня, и Тыгак показал условный знак: пора. Все замерли в ожидании. Пальцы на спусковых крючках побелели от холода, но ни один не убрал руки. Я окинул взглядом напряженные лица, н. В прошлой жизни приходилось участвовать и не в таких передрягах.

Интересно, что сказали бы ребята из 90-х, увидев эту картину: вместо тонированных машин — байдарки, вместо гаражей и складов — холодный берег и тлинкиты за мысом.

Вскоре из-за мыса донёсся плеск весел, показался резной нос, а за ним — длинный тяжелый корпус баты.