Команданте

Внутри было жарко. На столе меня ожидала деревянная миска с жареной олениной. Моана сияла, Тея резала мясо на меньшие куски, Архипыч сидел у печи с невинным видом расхитителя общественной собственности.

— Федя кормит дом, — торжественно сказала Моана.

Прозвучало неожиданно приятно.

В прежней жизни кормить приходилось многих: работников, партнёров, ментов, чиновников, охрану и отдельных граждан, которые обещали меня не убивать. Но никто из них не смотрел с такой искренней гордостью.

Сел за стол. Моана положила мне кусок, себе — немного больше. Всё правильно. Уважение уважением, а семейный бюджет должен оставаться под надёжным контролем.

Наутро над коптильней висел густой дым, от трёх оленей уже почти ничего не осталось: часть съели, часть коптилась, немного отложили в холод. Праздник вышел короткий. Зато после него у нас появились коптильня, охотничья команда и ледник — пока, увы, совершенно пустой.

Через три дня вернулись Тыгак и Мезенцев — мокрые, небритые и пахнущие так, будто всё это время обнимались с дохлым сивучем. Зашли ко мне, наскоро соорудили на столе нечто похожее на карту. Камни стали островами, мох — лесом, а ложка почему-то Ново-Архангельском. Тыгак двигал щепки между камнями, тыкал пальцем в воображаемые устья и бросал короткие слова:

— Ловушка. Бата. Воины.

Мезенцев переводил.

— Здесь ходят с материка. Тут женщины и ребятишки. На дальний остров приходит одна большая бата. Человек десять, может, двенадцать. Все с оружием.

— Часто?

Фрол спросил у Тыгака. Тот показал на воду за окном, затем дважды загнул пальцы.

— Через два отлива, — решил Мезенцев. — Послезавтра опять будут.

Нужная ловушка стояла в узкой бухточке на небольшом острове. С одной стороны — каменный склон, с другой — густой ельник. Высаживались тлинкиты всегда в одном месте. Бату вытаскивали носом на гальку, двое оставались рядом, остальные шли к загородке.

— Берём эту, — решил я.

Кусков, до того молча наблюдавший за нашей географией из мусора, тяжело вздохнул.

— Александр Андреевич вам нападать разрешил?

— Разведывать разрешил.

— Двадцать ружей — странный инструмент для разведки.

— Зато дальновидный.

— Фёдор Иванович…

— Отвечать буду сам.

— В случае чего отвечать, может статься, будет уже некому.

— Тогда вопрос закроется естественным образом.

Кусков посмотрел на меня с выражением человека, который заранее готовил для Баранова объяснение, почему снова доверился полоумному графу. Однако спорить перестал.

Тлинкиты вбили колья поперёк воды и объявили своей не только рыбу, но и весь берег. Алеуты это проглотили, русские же пока делали вид, что не замечают. Пришло время напомнить о своем положении.

На байдарках я отказался идти сразу. Для охоты они годились прекрасно, для боя — примерно, как табурет для кавалерийской атаки. Кусков выделил две большие компанейские байдары. Просторные, устойчивые, по десятку людей в каждую.

— Вот уже ближе к делу, — сказал я, забираясь внутрь.

Здесь можно было держать запасные ружья, порох, верёвки и пленных. Гребцы не мешали стрелкам, а на носу оставалось место под небольшой фальконет. Последняя мысль понравилась особенно.

— Иван Александрович, найдите плотника. Пусть снимет размеры.

— С байдары?

— С неё. А лучше потом с тлинкитской баты.

— Вы её уже захватили?

— Я люблю заранее распоряжаться прибылью.

После нашей успешной охоты к моему отряду присоединилось еще с полдюжины охотников. Сам факт меня порадовал, а вот осмотр их оружия испортил настроение: ружья у людей были всех возможных калибров и степеней умирания.

— Это кто вам дал? — спросил я владельца.

— Компанейское.

Всё ясно. Казённое имущество переживёт владельца хотя бы потому, что убьёт его первым.

Негодные ружья отложили, остальные пристреляли. Для каждого промерили ствол, подобрали пулю, нормальную навеску и пыж. Выяснилось, что многие промахивались не от кривых рук, а потому что стреляли пулей на полкалибра меньше нужного. Она болталась в стволе, как пьяный подрядчик на стройке, и летела куда считала нужным. После подгонки все стало заметно лучше.

На пятьдесят шагов большинство хотя бы попадало в человеческую фигуру. Для цивилизованной войны мало, но для засады — вполне достаточно.

Часть гладкостволов зарядили картечью. Их отдали людям, которым предстояло отрезать тлинкитов от лодки.

Со штуцерами дело обстояло хуже. Мой бил точно и далеко, но заряжался так, будто каждый выстрел требовал отдельного разрешения Сената. Пришлось идти не к Горнеру, а к его станку.

Сам швейцарец благополучно уплыл на «Надежде», оставив мне железную машину, купленную когда-то за череп аборигена. Каждый получил то, что считал более полезным.

Возле станка уже крутились Архипыч и Ефимка. Старик вытирал промасленной тряпкой направляющие, а матрос с любопытством вертел рукоять.

— Не балуй, — осадил я его. — Эта штука дороже тебя.

Ефимка немедленно отпустил рукоять.

— А ежели вместе с сапогами считать?

— Тогда разница не столь велика.

Архипыч осуждающе поджал губы.

— Опять, государь мой, железо мучить изволите? Швейцарец-то уехал. Некому теперь после вас чинить.

— Значит, сразу сделаем хорошо.

Старик перекрестился. Такой ответ он уже слышал и знал, чем обычно кончается моё «сразу хорошо».

Выбрал из отложенных ружей толстостенный, ровный ствол. Полноценный штуцер из него делать не собирался. Глубокие нарезы требовали точного инструмента, времени и человека, который действительно понимал ремесло. Ни одного из трёх у меня не было.

Зато имелась наглость.

— Нужно провести внутри несколько мелких винтовых борозд, — объяснил я. — Не глубоких. С волос толщиной.

Ефимка заглянул в дуло.

— А как же там внутри по кругу царапать?

Хороший вопрос. Примерно на нём в прошлой жизни обычно выяснялось, что красивый проект нарисовал менеджер, а строить его предстоит живым людям.

— Сделаем длинную оправку. На конце — маленький резец. А поворачивать её будем по винтовому шаблону.

Архипыч посмотрел на станок, потом на меня.

— Вы это умеете?

— Теоретически.

— То есть не умеете.

— Теория — это когда всё понятно, но ничего не работает. Практика — когда работает, но никто не понимает почему. Сейчас совместим.