Команданте

— Ваше сиятельство, старухи говорят: пленных давно увели. Не вчера. Далеко. Может, по селениям раскидали. Может, продали куда — южнее по берегу или вглубь континента. У них рабами торгуют часто.

— То есть мы их бросили и забыли, так?

— Нет, — резко ответил Баранов. — Но сейчас погоня в лесу — это людей положить и ничего не найти. Следов мы не найдем. Наши алеуты — морские люди, они леса не знают. А колоши там как дома. Воды, протоки, тропы — всё их.

Лисянский кивнул.

— «Нева» не может высаживать партии в каждую бухту. В море помогу. А в лесу я вам только мишеней индейским мушкетам добавлю.

Сказать было нечего. Ненавижу такие минуты. Вроде все правы, а хочется кого-нибудь ударить.

— Тогда ищем иначе, — сказал я. — Через старух, кадьякцев, торговцев. Кто видел, кто купил, кто слышал. За каждого пленного спросим отдельно.

Баранов покачал головой:

— Спросим. Не забудем, граф. У меня память на такое хорошая. Он помолчал, потом кивнул на трофеи: — Что в крепости?

— Четырнадцать барабор. Запасы рыбы, икры, китового жира, кореньев. Три чугунных фальконета. Несколько ружей. На берегу несколько больших батов. Стены крепкие. Людей там могло сидеть не меньше восьмисот.

Повалишин взял одно из ружей, смерил взглядом, хмыкнул. — Английской мануфактуры, вот и клеймо! Ложа треснула, железо ржавое, но всё равно выстрелит. — Вот именно, — сказал я. — Хлам, только нашему человеку всё равно, из хорошего ружья его убьют или из этой дряни.

Баранов сжал губы.

— Англичанам и бостонцам наплевать, что тут происходит. Они приплывают, продают ружья в обмен на шкуры и уплывают в Кантон. А мы тут остаемся с вооруженными дикарями под боком.

— Думаю, однажды им это дорого обойдется, — добавил Лисянский. — Навалятся на них колоши с ружьями, да и побьют.

Баранов осторожно поправил повязку. Поморщился от боли.

— Запасы и баты отдать кадьякцам. Они вчера кровь проливали, пусть берут. Фальконеты и ружья снять. Старухам дать лодку, воды и еды. Пусть едут куда хотят. Крепость — сжечь.

— Сжечь? — переспросил я.

— А что с ней делать? Жить там никто не станет. Место мертвое. А колошам готовую стену оставлять нельзя.

Сжигать неплохо построенную крепость было жалко. Но, поразмыслив, я признал, что в этом была своя правда. Жить на месте, где когда-то убили детей, конечно, не хотелось. Кроме того, это место было хорошо для индейцев, но для нас оно совершенно не годилось. Русско-американской компании требовалось поселение рядом с бухтой для снабжения с моря.

— Бараборы сжечь надо, — сказал я. — Там жить нельзя. А стены — пригодятся. Лисянский повернулся ко мне.

— Зачем?

— Капитан, такие бревна жечь — просто грех. Там отменный лес, который уже срублен, обтесан и сложен. Можно их просто разобрать, связать в плоты, отбуксировать к новому месту. Пойдет нам на частокол, казармы и амбары.

Баранов прищурился.

— А вы хозяйственный, граф!

— Вы еще не знаете, насколько!

— Иван Александрович, — Баранов обернулся к Кускову, — а вы что скажете?

Кусков рассудительно пожал плечами. — Бревна годные, большие. Если шлюпками плоты буксировать, быстро перевезем, новую крепость быстрее поднимем. Всё легче, чем заново рубить.

— Возни на неделю, — возразил Лисянский.

— Рубить такие же — добрый месяц,

— ответил я. — Только еще инструмента кучу угробим. А тут склад готовый, на халяву. То есть — бесплатно.

Лейтенант Повалишин снова оглядел ружье.

— Фальконеты снимем. Бревна можно скатить к воде.

Баранов молчал. На лице у него ходила боль. Потом он выдохнул.

— Добро. Бараборы сжечь. Тела убрать. Запасы и лодки передать кадьякцам, стены разбирать. Лучшие бревна — к новому месту. Кусков, распорядитесь. И смотрите, чтобы трофеи не растащили раньше описи. А то у нас каждый второй православный человек при виде чужого добра делается язычником.

— Это не язычество, Александр Андреевич, — возразил я. — Это хозяйственность!

Баранов хотел усмехнуться, но вместо этого скривился от боли. Лисянский заметил страдания правителя.

— Вам надо лечь. С такой рукой вы дождетесь горячки!

Баранов махнул здоровой рукой. — Сейчас всё решим, и пойду отлеживаться. На «Неве» у вас тесно — перейду на компанейскую галеру. Там у меня хоть каюта есть. Затем он пристально посмотрел на Лисянского:

— Капитан, могу я узнать, каковы ваши дальнейшие намерения?

— Зимовать пойду в Петропавловск, — сказал Лисянский. — Судно требует приведения в порядок, да и провианта там больше. Ни к чему вас отягощать!

Баранов перевел взгляд на меня.

— А ваши, граф?

Ожидая ответа, Лисянский смотрел в мою сторону как будто бы без особого интереса, но я ясно почувствовал жгучее желание от меня избавиться.

— Пожалуй, здесь пока останусь, — помедлив, ответил я.

— При Компании? — уточнил Баранов.

— Ну да. Я ведь акционер, не из последних!

Он коротко кивнул.

— Да, я получил письмо камергера Резанова. Тогда праздным гостем вы здесь не будете. Мне дельные люди ох как нужны!

— А я и не собирался бездельничать!

— Вот и славно. Давайте так: будете комендантом нового места, граф! Пока я лечусь, военная часть — на вас. Караулы, пушки, охрана рабочих, порядок при высадке и перевозке. Иван Александрович ведет хозяйство. Работаете вместе. Отвечаете оба.

Кусков поклонился.

— Слушаюсь, Александр Андреевич.

— Сколько людей? — спросил я.

Баранов усмехнулся краем рта. — Уже деловой разговор. — Без цифр командовать могут только дураки и поэты.

— Русских при мне около четырех сотен, — повторил он. — Все сплошь промышленные, служители, охотники. Половина разбросана по всем Алеутам, половина будет здесь, на Ситке. Кадьякцев и алеутов много больше, пожалуй что до десяти тысяч, только держать их надо через своих начальников-тойонов. Ружей мало. Порох надо очень беречь. Подробности даст Иван Александрович.

— Кто тут есть из военных?

Тут правитель тяжело вздохнул.

— Да, собственно, никого и нет. Мы гарнизон не можем содержать, так что ни одного солдата или армейской команды у нас не имеется. Вся оборона — на наших промысловиках! Единственный флотский офицер, что будет у вас в подчинении — лейтенант Сукин. На него и возложите батареи и охрану.