Команданте

Спуск.

Треньк! Кремень дал искру, полка радостно вспыхнула.

Между этим маленьким огнём и большим ударом всегда есть доля мгновения, в которую человек успевает понять, что он уже всё испортил или всё сделал правильно, но узнать об этом всё равно не может.

Бейкер толкнул в плечо, и дым закрыл мир.

Грохот выстрела разорвал тишину.

Дым уходил медленно, рвано, мокрыми клочьями. В трубе метнулась стена. Бревно. Чёрное пятно. Край настила.

Скаутлельт дёрнулся, словно тело его вдруг забыло, как держится человек. Белый пух над головой взлетел, будто кто-то тряхнул маленькую подушку. Он сделал шаг назад — не по своей воле, а потому что земля под ним закончилась.

И исчез за стеной.

На миг крепость замолчала. После выстрела обычно ждёшь крика, суеты, ответного огня. А тут тишина, как пауза в карточной игре, когда шулер понял, что его поймали за руку, но ещё не решил, что делать дальше: переворачивать стол или хватать канделябр.

Потом на крепостью разнесся дикий вой. Люди заметались по стене. Кто-то бросился к месту, где упал вожак. Кто-то показывал в нашу сторону, другие орали так, будто хотели криком вернуть мёртвого с того света. Хлопнули несколько ружейных выстрелов, пули ушли в лес.

Но вскоре глазастые индейцы заметили выплывшее из ветвей «моей» елки облако дыма и начали стрелять по мне. Одна пуля ударила в ствол ниже меня, вторая — срезала ветку справа. Третья вошла в ствол так близко, что щепка царапнула мне щёку.

Тыгак внизу сказал одно слово.

Его не понял, но смысл был очевиден: валим. Валим, Федя, валим!

Прибежал Ефимка.

— Ваше сиятельство! — прошипел он. — Штуцер извольте!

Вот тут оказалось, что слезать с дерева после удачного выстрела гораздо труднее, чем лезть наверх для него! Быстро отцепил ремень. Ефимка принял Бейкер снизу, обеими руками, осторожно, будто младенца, уже успевшего убить вождя.

— Трубу не стукни!

— Да понял я!

— Понял он. Все всё понимают, пока стекло не хрустнет!

Слез я плохо, почти падением. Ветка хлестнула по уху, сапоги скользили по стволу.

— Скорей, вашсясьво, бегут уже! — паниковал Ефимка.

— Да иду я, иду, — прошипел я, сваливаясь с ели. — Жив?

— Я-то?

— Да не ты. Штуцер!

— Жив, чего ему сделается!

— Тогда и ты пока пригодишься. Лепаж нашел?

— Никак нет, не успел.

— Ладно, ну его к черту. Бежим отсюда нахрен, пока копья задницами не поймали!

И мы бросились наутек. За спиной раздавались крики, в лесу трещали ветки. Иногда хлопало ружьё — в лес, в туман, в страх, в тот самый куст, который, по мнению тлинкитов, только что принес их вождю смерть. Не знаю, гнались ли за нами. Возможно, что и нет: воображение в такие минуты честно работает на все двести процентов, рисуя всякие страсти.

Уже привычно мы прыгнули в байдарку (привычно едва не перевернув ее) и поплыли к Неве. Тыгак, сбросив маску безразличия, теперь смотрел на нас с плохо скрываемым ужасом. Понял, сын лесов, что можем не только утопить, но и пристрелить.

На палубе уже стояли люди. Матросы, промышленники, офицеры — все смотрели то на берег, то на нас.

Ефимка вдруг понял, что сейчас к нам будут очень серьезные вопросы, и что держит он не просто ружьё, а вещественное доказательство барской дурости. Осознав все это, парень попытался спрятать ружье за спину, что ожидаемо не получилось: длинный ствол Бейкера обличающе торчал из-за его спины.

Первым у трапа оказался Лисянский.

Юрий Фёдорович оглядел меня, Ефимку, мокрую одежду, грязь на сапогах, штуцер с трубой и сказал:

— Где вы пропадали, граф?

— Ээээ, ну, гулял. Осматривал берег. А что такого?

Тут (очень вовремя) из крепости донёсся новый приступ индейского воя.

Лисянский перевёл взгляд туда.

— На берегу, кажется, тоже вас заметили. И запомнили не с лучшей стороны!

— Ничего не знаю. Мы вели себя вполне прилично!

— Граф, на моём корабле люди обычно сообщают, куда уходят с оружием.

— Шутите? Тут без оружия и шагу нельзя ступить! Хотите стать моей нянькой?

— Ни в коем случае, — сухо сказал он. — Не хочу поседеть раньше времени.

Повалишин подошёл, осмотрел меня, затем — на штуцер Бейкера.

— Стреляли? Прицел выдержал?

— Что ему будет? Он много крепче, чем моя нервная система.

Лейтенант снова глянул на крепость, где вновь поднялся вой, и воздержался от дальнейших расспросов.

Ефимку тут же окружили матросы, стали шепотом расспрашивать. Парень, став центром внимания, сиял, как самовар и, судя пор всему, болтал лишнего.

Архипыч схватил его за рукав и прошипел:

— Рот закрой, ирод. Герой нашёлся. Сейчас из твоей болтовни всем нам верёвку свяжут.

— Так ведь…

— Молчать!

Подошла Моана, с тревогой заглянула мне в лицо.

— Федя сделать так, что плохой дом кричать?

Успокаивающе обняв ее, склонил ее голову себе на плечо, погладил шелковистые, цвета воронова крыла, волосы.

— Плохой дом сам начал.

— Федя всегда так говорит, когда сделать хуже.

— Лучше. Ну что ты, глупышка? Все к лучшему!

Кажется, Моана мне не поверила.

— Важный человек? — спросила она.

Я посмотрел на крепость.

— Да.

— Тогда за ним придут тени.

— Так ему и надо.

Всю ночь крепость не спала.

Сначала оттуда неслись крики, затем — вой, потом — отдельные выстрелы. На стенах метались огни. То быстро, будто внутри бегали люди, то медленно, будто кто-то шёл с факелом и не знал, куда теперь податься.

На «Неве» тоже никто толком не ложился. Как будто все что-то предчуствовали.

К рассвету крики стихли. Не было обычных движений на стене. Не мелькали головы. Не торчали ружейные стволы. Не ругались, не пели, не стреляли в белый свет, не показывали нам, какие мы лохи, а они — молодцы.

Ничего. Только мокрые брёвна, серая утренняя муть и вороны. Над крепостью кружили на удивление много ворон. Слишком много для места, где, по идее, сидит бодрый и боеспособный гарнизон.

Марсовый дозорный первым сказал:

— В крепости тихо. И на стенах никого нет.

— Спасибо, братец, — пробормотал я. — Без тебя мы бы подумали, они там бал дают.

Вороны садились на верх, взлетали, снова садились и вообще вели себя как хозяева.

— Будто пустая, — сказал Повалишин.

Лисянский опустил трубу и посмотрел на меня.

— Любопытное совпадение, граф. Ваш вчерашний осмотр берега — и ночное беспокойство в крепости.