Команданте

— Все рассчитали, — согласился Баранов. — Колош умён. Торгует, помнит, мстит и стреляет. А теперь ещё и крепость имеет. Кто думает, что он голый дикарь с дубиной, тот первый от его дубины и ляжет.

Баранов снял парик, положил на колени и провёл ладонью по остаткам волос.

— Пятнадцать лет я тут среди островов, скал и рифов. Петербург далеко. Там бумага идёт, печать ставят, строки красивые пишут. А здесь сегодня человека не досчитался — завтра промысел встал, послезавтра тайон к чужому капитану пошёл. Дашь слабину — и всё. Тут надо… без промашки.

В итоге решили ждать всех отставших, укреплять лагерь, разведать подходы, держать баркасы готовыми. Потом — переговоры. Наши требования просты: вернуть пленных, дать аманатов, оставить крепость, отойти с Ситки.

— Мир предложим, — сказал Баранов. — Чтобы потом ни перед Богом, ни перед людьми не оправдываться. А коли мира не захотят — Господь рассудит пушками.

Когда мы вышли на палубу, туман немного поднялся. С корабля хорошо был виден берег: шалаши, костры, байдарки, люди, дым, фальконетный баркас у прохода. Рядом стоял «Ермак». Дальше, за серой водой, темнела тлинкитская крепость.

Александр Андреевич вышел к людям без лишней торжественности. Просто встал так, чтобы его видели русские, кадьякцы, алеуты, промышленники, тайоны. Невысокий, обветренный, с глазами, в которых уже было решено больше, чем сказано.

— Мир предложим, — сказал он. — Последний. Пленных вернуть. Аманатов дать. Крепость оставить. Уйдут дальше — прежнее зло предадим забвению.

Кто-то из промышленников зло хмыкнул.

Баранов повернул голову.

— Не такой мир, где они сидят в нашей крепости, держат наших баб и смеются нам в лицо. Такой мир нам не надобен. Но слово мирное сказать надо, чтобы потом ни перед Богом, ни перед людьми не оправдываться.

С корабля прозвучало несколько залпов — крепости недвусмысленно дали понять, что цацкаться не будем. И к полудню действительно появились переговорщики -тлинкиты.

Их было около тридцати. Вышли со стороны леса и берега, остановились на расстоянии ружейного выстрела и…запели!

— Это они мира просят! — пояснил Баранов. — Только вот понравятся ил наши условия — Бог весть.

С интересом я рассматривал туземцев. На плечах старших лежали тяжёлые плащи — не просто тряпки от дождя, а плотные, тёмные, с нашитыми кусками кожи, меха и медью. Один носил поверх плеч что-то вроде боевого панциря: жёсткие полосы, ремни, тёмная кожа. У другого на груди поблёскивали медные пластины. У двоих были деревянные боевые шлемы или маски-шлемы — не какие-то балаганные рожи, а страшные резные лица, вытянутые, с тяжёлыми глазами и звериным изгибом. Волосы — стянуты ремнями, украшены перьями и светлым орлиным пухом. Кое у кого заметны татуировки.

Кусков стоял рядом и тихо пояснял Баранову:

— Вон тот — старшина ихний. С прежнего дела был. А тот — помоложе, горяч. Мир держать не станет, коли старшие не удержат.

— Скаутлельт есть? — спросил Баранов.

— Не вижу. Может, в крепости остался.

Через переводчика — алеута начались переговоры.

Баранов сказал очень кратко:

— Убитых не поднимешь, но живых вернуть можно. Кровь забыть трудно, да ради мира -забудем. Женщин и кадьякцев вернуть. Дать аманатов. Крепость оставить. Отойдёте дальше — и будем жить худым миром.

Переводчик передал.

Тлинкитские старшие слушали неподвижно. Потом один ответил. Долго. Спокойно. Без крика.

Переводчик помедлил.

— Говорят: крепость их. Людей просто так не отдадут. Аманатов не дадут. Русские пусть уходят. Земля ихняя. Они победили, значит, сидят здесь по праву.

У промышленников за спиной Баранова пошло тяжёлое движение. Кто-то выругался, другой — сжал ружьё. Рыжий, тот самый, что рассказывал про сожжённую крепость, смотрел на тлинкитов так, будто выбирал, в кого первого стрелять.

Баранов даже не обернулся, поднял руку, и все притихли.

Вот что значит настоящий хозяин.

— Передай ещё раз, — сказал он переводчику. — Пленных вернуть. Аманатов дать. Крепость оставить, с острова уйти. Иначе придём и сами все возьмем. Потом пусть не говорят, что Баранов не предупредил.

Переводчик передал.

На этот раз тлинкиты оживились. Один из молодых воинов крикнул что-то резкое. Старший остановил его, но не потому, что испугался. Просто не хотел, чтобы горячая голова портила общий отказ.

Потом они хором прокричали:

— У-у-у!

Раз.

— У-у-у!

Два.

— У-у-у!

Три.

Кусков произнес:

— Всё. Конец разговору.

Война стала неизбежностью.