Команданте

— Рассказывай по порядку, — приказал капитан.

Промышленник снял шапку, помял её в руках.

— По порядку… Разве такую беду по порядку расскажешь? Ну, слухайте.

Он сел на ящик. Остальные стояли рядом, хмурые, с красными глазами. Один всё крестился и шептал что-то себе под нос.

— День был обыкновенный, — начал рыжий. — Мы уж к обеду ладились. Кто ружьё чистил, кто ложку искал, кто ругался, что каша подгорела. И вдруг с двора крик: «Колоши в крепости!» Мы сперва и не врубились. Думали, мало ли, пришли торговать али ругаться. А они уж во дворе.

— Сколько их было? — спросил Ратманов.

— Да кто ж считал, ваше благородие. Много, как муравья. И с ружьями, и с копьями, и с топорами. Не голая дикость, нет… Умные, сволочи. Всё знали: где амбар, где казарма, где бабы, где шкуры.

Я отметил это сразу.

Не набег. Подготовленная работа.

— Бабы вниз побежали, — продолжил промышленник. — Кадьячки, жёны, девки. Кто в подвал, кто под нары. Ребятишки с ними. Мы двери зачинили, ружья схватили. Одни стреляли, другие заряжали. Так и держались.

Мужик опять снял шапку, хотя она уже была в руках.

— Стреляли часто. Колоши сперва лезли смело, потом попятились. А потом их вождь вышел. Наш Михайла.

— Какой Михайла? — спросил я.

Промышленник сплюнул за борт.

— Да крещёный. Скаутлельт по-ихнему. Баранов его жаловал, крестили, Михаилом звали. А он, пес, в боевом плаще стоял, перо в волосах, руками машет, на казарму кажет. Своих поднимает.

Вот оно.

Фронтир не любил чистых линий. Сегодня человек крестится с тобой, завтра ведёт на тебя людей с топорами.

— Стрельнули по нему, — сказал другой промышленник, молодой, с впалыми щеками. — Ведерников бил. Лучший стрелок был. Пуля в плащ попала, а тот только качнулся. Пальцем потёр да кулаком нам грозит. Наши и ахнули: не берёт его, вишь ты.

— Не колдовство, — сказал я. — Доспех.

Рыжий кивнул.

— Оно верно. У них плащи такие, толстые, лосиные, да дерево, да кожа, да всякая пакость. И маски на харях. Страшные. Ружьё не всегда берёт, а топором ещё добраться надо.

Лисянский слушал, не перебивая. Лицо у него стало сухое, капитанское.

— Англичане были? — спросил он.

Промышленники переглянулись.

— Были, — сказал рыжий. — Как не быть. Только как шум поднялся, они из казармы шмыг. Мы сперва думали: к оружью побегли. Ан нет!

— Куда?

— К амбару со шкурами. Видали их. Замки сбивали. Бобровые шкуры им дороже христианской души оказались.

На палубе кто-то выругался.

Архипыч, стоявший за моей спиной, перекрестился и сказал сквозь зубы:

— Аглицкая порода. И у края света кошель найдёт.

Я промолчал.

Стоило добраться до края света, как англичанин опять оказывался если не у пушки, то у мехов.

Промышленник продолжал:

— Ружья у колошей тоже не с неба. Аглицкие капитаны да американцы им навозили. Хейли, говорят, больше прочих старался. Порох, свинец, ружья. А потом, поди, удивляются: отчего русскому человеку в грудь прилетело.

— Это ты сам видел? — спросил Ратманов.

— Что сам, что от беглых слышал, что на пепелище нашли. Ружья не наши. Пули — тоже не молитвой отлиты.

Лисянский кивнул.

— Дальше.

Рыжий сжал шапку так, что пальцы побелели.

— Дальше пожар. Стены занялись. Казарма дымом пошла. Мы из окон били, пока можно было. Потом дым такой, что глаз не открыть. Бабы внизу молчат, ребятишки тоже, будто Господь им рты рукой закрыл. Мужики прощаться стали.

Он замолчал. Никто его не торопил.

— Потом старшой наш крикнул: «За топоры!» — продолжил рыжий. — Ружья уж не поспевали. Дым, крики, стены горят, колоши лезут. Мы топорами их встретили. Русский мужик топором не хуже молитвы владеет. Они попятились было, да куда там. Много их было!

Молодой промышленник тихо добавил:

— Маски у них крепкие. По иной ударишь — треснет, а не развалится. А под маской морда живая, злая.

— Потом они стволы в окна сунули, — сказал рыжий. — Из ружей, что агличанами дадены. Медведникова в грудь уходили. Шишкина следом. Один наш с верхних перил прыгнул, ногу зашиб. Его догнали… — он осёкся. — В общем, не ушёл.

Этого хватило. Подробности были лишние. Они и так стояли между нами, как кровь на снегу.

— Башня ещё держалась, — сказал третий промышленник, до того молчавший. — Захар Лебедев там был. Часовой. Из пушки бил, покуда порох был. Потом пушка смолкла. Мы думали — всё. А он из ружья. Потом секирой. Долго к нему пробиться не могли.

— Уцелел? — спросил Ефимка.

Мужик посмотрел на него.

— Живым с башни сбросили.

Ефимка опустил глаза.

Северная вода плеснула о борт. Ветер дёрнул дымок над далёкой крепостью.

До этого мне казалось, что Русская Америка пахнет мокрой хвоей и рыбой.

Оказалось — дымом, ромом и кровью.

— Женщины? — спросил Лисянский.

Рыжий тяжело выдохнул.

— Кого нашли — в полон взяли. Кадьячек, баб. Может, кто в лес ушёл, Бог ведает. Да только многих увели. Потому Баранов и требует вернуть. Не за шкуры одни дело.

— А склады?

— Разбили. Ром пили тут же. Плясали. Шкуры делили. Коров, что были, копьями перекололи. Судно наше почти готовое сгорело. Годами строили, а ушло за вечер.

Лисянский отвернулся к берегу.

Ратманов спросил уже делом:

— У нынешней крепости сколько ружей?

— Много.

— Пушки есть?

— Слыхали, есть малые. Да и ружей хватит. Место у них хитрое. Кораблём близко не подойдёшь.

— Пленные где?

— Может, в крепости. Может, по селениям. Без Баранова не скажем.

Я вмешался:

— Где сам Баранов?

— Силы собирает. Кадьякцев, алеутов, наших. Кусков должен подойти. Байдарки идут. Без Александра Андреевича тут ничего не решить. Он старшин знает. Он и миром пробовал бы, и войной сумеет.

— Жив он? — спросил я.

Рыжий посмотрел прямо.

— Баранов? Такого, ваше сиятельство, не всякая смерть с первого разу возьмёт.

Это мне понравилось.

Хозяина Русской Америки я ещё не видел, но первое представление вышло хорошим.

Лисянский велел промышленников накормить, перевязать и дать им место отдохнуть. Те пошли не сразу. Стояли, смотрели на пушки «Невы», на матросов, на лесистый берег. Будто проверяли: хватит ли всего этого, чтобы вернуть мёртвым хоть какой-то смысл.

Когда их увели, на палубе остались мы с Лисянским.

Вдали стояла тлинкитская крепость. Низкая, тёмная, молчаливая. У берега скользнули длинные пироги. Дым поднимался ровной ниткой.