Команданте

Глава 6

Не тратя времени, я тут же поплыл на корабль. Понятно было, что стреляли с берега — на корабле проделать это незаметно было бы чрезвычайно сложно.

Еще по пути я думал, что предпринять. И, поднявшись на борт, уже знал, что делать.

Пока баркас еще курсировал туда-сюда между шлюпами, я перебрался на «Надежду». Крузенштерн встретил меня с иронией:

— Что, граф, передумали? Решили сбежать от своего гарема?

— Нет, просто вспомнил одно недоделанное дело. Где этот алкаш Кабри?

Француз нашелся в кают-кампании.

— Месье, — тут же взял я его в оборот — вам получается крайне ответственно дело. Тут есть один сукин сын по имени Джон Янг. Надо бы им заняться. Как вы это умеете. Копните поглубже, раздобудьте его подноготную, мутите народ. А меня поминайте в хорошем ключе. Все понятно? Тогда — вон на берег!

Жан-Жак поначалу сопротивлялся. Пришлось присовокупить к напутствию бочонок французской водки.

Уладив это дельце, я вернулся на Неву. И вот Гавайи остались за кормой. Тёплая вода, цветы, Камеамеа, сандал, коровы, женский смех, мокрые доски и пуля в моём цилиндре — всё это медленно проваливалось за линию горизонта, будто мне приснился дивный сон.

Жизнь на «Неве» начиналась просто прекрасно. Первые дни океан ещё был теплым и ласковым. Ветер дул, солнце грело, летучие рыбы выскакивали из воды, матросы поминали гавайских женщин. Моана и Теа ходили по палубе босиком и презрительно смотрели на наши сапоги.

— Север близко? — спросила Моана.

— Нет ещё.

— Тогда море доброе.

— Море доброе до поры до времени. Увидишь еще!

Сначала просто похолодало. Потом исчезли летучие рыбы. Потом солнце стало показываться реже, а снасти перестали сохнуть.

Палуба всё время была влажной. Доски скользили. Ветер полез под воротник и там поселился. Туман низко висел над водой, не исчезая даже от ветра. Морось не падала, а будто росла прямо из воздуха.

Моана впервые замёрзла по-настоящему. Не «о, ветерок», не «вечером прохладно», а так, чтобы островная гордость села в угол и потребовала одеяло.

Теа укуталась во всё, что нашла, и смотрела на серый океан с изумлением и обидой.

— Это тоже море? — спросила она через Моану.

— Северное море, — сказал я.

Теа подумала и вынесла приговор:

— Плохое море.

Архипыч принёс им тёплые вещи не по размеру, фыркнул:

— Вот, барышни островные, нате. А то станете синие, как черти на морозе. Барин вас из рая взял, в ад везёт, а мне потом вас, простуженных, лечи.

По мере того как мы уходили к северу, море меняло живность. Птицы стали другими: длиннокрылые, злые, привычные к ветру. Потом показался кит — чёрная спина, фонтан, хвост, и всё пропало под водой, будто океан на миг открыл кошелёк и снова захлопнул. Ближе к северным берегам пошли тюлени, морские львы,

Лисянский в море оказался толковым капитаном. На суше и в быту он мог быть скользким человеком, но корабль вёл уверенно. Лот бросали часто. Офицеры смотрели в трубы. Матросы работали молча, без дураков. Команду Юрий Федорович держал в ежовых рукавицах: я с изумлением узнал что на Маркизских островах он не пустил на корабль ни одной женщины! Кремень, а не человек.

Но все равно, воровать у казны не следовало.

Наконец из тумана тёмная полоса земли. Затем из тумана вынырнули крутые берега, низкие лесистые острова один за другим. Дальше — горы, местами — со снегом. Мы вошли в район архипелага Александра, изобиловавшего островами. Вода в проливах стала тише, но от этого легче не стало.

Моана смотрела на все это с ужасом. После пальм всё это выглядело как форменное наказание.

— Там живут люди? — спросила она.

— Живут.

— Зачем?

Вопрос был разумный. Ответа у меня не было, кроме одного: ради денег.

Теперь нам предстояло найти поселение на острове Ситка. Все с тревогой вглядывались в берег: от Баранова, правителя этих мест, давно не было вестей.

Главный правитель Русской Америки должен был быть где-то здесь. Должен — слово хорошее, когда пишешь бумагу. В тумане оно выглядит по иному.

Лисянский приказал идти осторожнее. Острова путались. Проливы открывались и закрывались. Камни прятались под водой. Берег казался пустым, но эта пустота нервировала сильнее толпы.

Потом впереди заметили крепость. Она стояла у берега, тяжёлая, деревянная, чужая. Низкие мощные стены из брёвен. Дымки. Люди у стен. Мелководье вокруг. В стороне скала, лес, тёмная вода. Корабль близко не подведёшь — сядешь брюхом или подставишься.

Сразу было заметно: крепость не русской постройки.

Юрий Федорович долго смотрел в трубу.

— Толково! Не дураки строили.

— Что, крепко?

— И место выбрано умно. Мелководье! Близко нам не подойти.

У берега двигались длинные индейские пироги. Кедровые каноэ, широкие, уверенные на воде. Кто-то из матросов тихо сказал:

— Неужто колоши наших с острова выбили?

Никто не ответил.

На берегу вдруг хлопнул выстрел. Матросы дёрнулись. Кто-то схватился за ружьё. Лисянский поднял руку.

— Без команды не стрелять.

Над берегом поднялся маленький дымок, потом из-за скалы вышла лодка. Она шла к нам.

Когда подошла ближе, мы увидели бородатые лица, грубые кафтаны, ружья. Наши. Русские.

Лисянский с облегчением вздохнул: похоже. хоть кто-то выжил.

Наконец лодка подошла к борту. Один из промышленников поднял голову. Лицо серое, борода сбилась, глаза красные от ветра или бессонницы.

— Наши вы? — крикнул он хрипло.

— Русские! — ответили с борта.

Тогда он тяжело перекрестился. Лодка ударилась о борт, людей начали принимать наверх.

Их было четверо. Мокрые, бородатые, в засаленных кафтанах, с ружьями. У одного рукав перевязан грязной тряпицей. Другой, ступив на палубу, перекрестился так тяжело, будто не корабль увидел, а церковь после пожара.

Лисянский приказал дать им водки и горячего.

— Где Баранов? — спросил он сразу. — Что с Ситкой?

Старший из промышленников, широкоплечий мужик с рыжей бородой, глотнул водки, поморщился и только тогда ответил:

— Ситки прежней, ваше благородие, нету. Крепость нашу колоши взяли и сожгли. Людей побили. Баб кое-каких в полон увели. Склады порушили. Судно наше, что почитай готово было, тоже огню предали.

Лисянский сжал губы.

— Когда?

— Да не вчера, батюшка. Уж время прошло. А боль будто нонче.

Он говорил просто, но в голосе была такая усталость, что от неё северный ветер показался тёплым.