Акционер

Глава 16

Утро я встретил в таком настроении, в каком раньше, в 21 веке, просыпался после крупного выигрыша, удачной сделки или снятого с имущества ареста.

Корабль тихо поскрипывал на невысокой волне, каюта пахла морской водой, ромом, и кокосовым маслом на женских телах. Рубаха моя валялась где-то под пушкой, штаны — на лафете. На орудийном порту трогательно болтались развешенные в ряд три юбочки из травы.

Рядом лениво ворочались мои дикарки.

Одна, (кажется, ее звали Хина), лежала поперёк гамака, как кошка на хозяйском диване. Другая, Моана, устроилась на полу, подложив под голову мой сюртук. Теа, самая весёлая и самая бесстыжая из всей троицы, спала у пушки, обняв деревянное колесо лафета.

Ндаа… Вот что значит двадцать один год!

Внутри меня, конечно, всё ещё сидел усталый пятидесятилетний мужик, измотанный нервотрепками, следователями, преследованиями, организм которого, когда моя Аллочка начинала строить глазки, подавал служебные записки: «отдохни чувак, ресурс исчерпан».

Но снаружи-то был Федька Толстой! Молодой, дурной, и, в некоторых местах, крепкий, как лом. Все работает как надо, без жалоб, без переговоров и разной замудреной химии. Ночью мое тело вело себя так, будто его только вчера выдали со склада.

Короче, никто из этих трех дамочек не уйдет обиженным. Все получили, что заслуживали. Моана вон даже два раза. Аж гордость разбирает.

В памяти всплывали обрывки ночи. Как Хина, первой полезшая в гамак, едва не перевернула его вместе со мною. Как Моана долго трогала пушку и что-то удивлённо щебетала, явно не понимая, зачем русские держат в спальне такую здоровенную железную трубу. А потом Теа обнаружила орудийный порт, увидела чёрную тёплую воду за бортом, и открыла для себя новый способ ночных морских купаний.

Всю ночь мы поочередно занимались тем, чем обычно занимаются ночью молодые красивые мужчины и женщины, потом ныряли по очереди через порт, плескались в тёплой воде. Хохотали, гонялись друг за другом, трахались. Мокрые, солёные и довольные возвращались обратно. Мой сосед, Левенштерн, благоразумно не показывался в каюте до самого утра. Наверно, отбывал епитимью за непочтительное обращение с местными монаршими особами.

Короче, утро прям задалось. Мир прекрасен, море ласково качало «Надежду», а в каюте томно валялись три веские причины никуда не вставать.

Пока я рассматривал в полутьме дикарок, Хина первой открыла глаза. Увидела, что я смотрю на неё, и улыбнулась так довольно, будто захватила русский шлюп на абордаж.

— Ну что, красавица, — пробормотал я, проводя ладонью по её плечу, — жива?

Она, разумеется, ничего не поняла, только засмеялась и ткнула меня пальцем в грудь.

Моана поднялась, потянулась, ничуть не стесняясь ни меня, ни пушки, ни Господа Бога. Взяла мои дымчатые лондонские очки, нацепила на нос и важно посмотрела на Теа. Та захихикала, села, потянулась к футляру с пистолетами.

Вот тут пришлось вмешаться.

— Э, нет, радость моя. Это не игрушки.

Мягко, но быстро убрал футляр подальше. Девчонка обиженно надула губы, но тут же переключилась на мои часы и стала разглядывать крышку, будто в ней прятался маленький дух.

Красота.

Ещё немного — и можно было начать всё заново. Вообще, по всем законам физиологии сил у меня уже быть не должно. Но организм графа Толстого, похоже, законов не знал и знать не желал, лишь лениво интересовался: «И это всё?»

И вот пока я раздумывал, не оказать ли внимания дамам еще разок, в переборку поскреблись. Тихо так. Осторожно.

Ну что за люди? Вот куда их в такую рань несет?

— Архипыч? Ты? Нет, бриться не будем. Даже не начинай.

Но за дверью что-то пискнуло девичьим голосом.

Значит, не Архипыч.

Хина мгновенно оживилась, соскользнула с гамака, и с вопросительной интонацией ответила через дверь.

За дверью ответили сразу в два голоса.

Мои дикарки переглянулись. Моана сняла очки, Теа перестала изучать циферблат часов. Таак… тут какая-то нездоровая канитель!

— Ау, девушки, — сказал я, спускаясь на пол. — Что там ещё за женсовет?

Хина отодвинула полог.

В каюту вошли «дикарки Резанова» — те две островитянки, которых я вчера собственноручно препроводил к его превосходительству для укрепления дипломатических связей.

Вид у них был не дипломатический. Совсем.

Первая, высокая, с резкими скулами и сердитыми глазами, держала перед собой сжатую ладонь. Вторая, круглолицая и подвижная, тараторила без остановки.

Хина что-то спросила. Высокая резко раскрыла ладонь.

На смуглой коже лежали серебряные пиастры.

Хорошие пиастры. Настоящие. Тяжёлые. Европейский человек за такие деньги сказал бы спасибо, поклонился и, возможно, попросил добавки. А дикарки Резанова выглядели, будто им подсунули дохлую крысу.

Высокая ткнула в монеты пальцем и сердито затараторила. Круглолицая показала в сторону, где находилась каюта Резанова, потом изобразила важную рожу, надула щёки и очень похоже передразнила барственный жест.

— Опа, — сказал я.

Даже без перевода было понятно: Николай Петрович произвёл впечатление. Плохое.

Мои дикарки сгрудились вокруг ладони. Моана взяла один пиастр, покрутила, приложила к уху, будто монета могла что-то сказать, потом фыркнула. Теа попробовала прикусить серебро, поморщилась и бросила обратно.

Хина показала пальцем на пушку. Потом на железную скобу сундука. Потом сложила ладони, будто держит длинный гвоздь, и выразительно постучала им по воздуху.

Дикарки Резанова заговорили ещё громче.

Хреново! Мне, конечно, все равно, и в общем, наплевать, но… Но этих девиц к камергеру отправил я. А значит, несу кое-какую ответственность за все возникающие непоняки и косяки.

А тут был какой-то явный косяк.

Дикарки трещали по-своему, что-то пытались мне втолковать. Я никак не мог понять, в чем дело. Ну, дал камергер серебра. Пиастры — нормальные деньги, их берут по всему миру. Чего не так-то?

Тут Теана выразительно показала на пушку, на рым-болт, к которому она была принайтовлена, затем показала мне серебряный кружок и что-то залопотала.

Тут только до меня дошло, в чем дело.

Е-мое, вот потеха-то! Это для нас серебро — деньги. А для них, детей природы — просто блестящая круглая фигня. Красиво, это да. Но что с ней делать? Кокос расколоть, рыбу поймать, доску просверлить — нельзя. Мужику покажешь, и он спросит, где нормальное железо.