Акционер

Ну что же, кажется, моя роль тут сыграна.

— Итак, господа, — я с достоинством приподнял цилиндр. — Мой долг перед отечественной дипломатией выполнен. Честь имею!

И с совестью, чистой, как корабельная рында после приборки, я направился вниз — туда, где с самого утра томились три очаровательные представительницы туземного населения.

Невежливо заставлять дам ждать. Это вам любой дипломат скажет.

— Девчонки, встречайте! — провозгласил я, распахивая дверь каюты. — Лучше поздно, чем никогда!

Где-то во тьме встрепенулся и поднял голову Фёдор Толстой-младший. Ну и правильно — заслужил.

Интерлюдия.

После залитых солнцем, благоухающих орхидеями берегов Бразилии здешний пейзаж казался преддверием ада.

Пролив Дрейка встретил британскую эскадру первобытной яростью «ревущих сороковых». Чудовищные свинцовые валы с глухим рёвом обрушивались на палубы. Флагманский тридцатидвухпушечный фрегат «Кастор» со стоном зарывался бушпритом в ледяную пену, сбрасывал с себя тонны воды и снова карабкался на водяные горы. За ним, едва различимые в пелене ледяного дождя, сквозь шторм упрямо пробивались остальные: систершип «Поллукс», юркие шлюпы «Дриада» и «Клео» и французский приз «Эгалите».

Коммодор Фрейзер стоял на капитанском мостике, намертво вцепившись побелевшими пальцами в поручни. Ледяная крошка секла лицо, но он даже не морщился. В выцветших холодных глазах, устремлённых в бушующий океан, клокотала глухая чёрная ярость охотника.

Он опоздал.

Русские корабли — два жалких шлюпа — уже прошли это адское бутылочное горлышко и вырвались на простор Великого океана.

— Разрешите обратиться, сэр.

Фрейзер резко обернулся. Старший лейтенант Филлипс.

— Ветер крепчает, сэр. Разрешите убрать последние паруса?

Коммодор бросил взгляд на тёмное небо. Да, под парусами в такую погоду — чистой воды самоубийство. Но дрейфовать в этих водах ничуть не лучше: может кинут на скалы. К тому же русские уходят быстрее, чем он рассчитывал…

— Нет, — отрезал Фрейзер, отворачиваясь.

— Но, сэр… — начал Филлипс.

Взгляд коммодора оборвал его на полуслове. Лейтенант вернулся на пост.

Фрейзер снова уставился в пенные барашки на злой короткой волне. Сквозь вой урагана в ушах снова и снова звучал полумрак кабинета в Уайтхолле — сухой скрипучий голос Первого лорда Адмиралтейства Сент-Винсента, бивший по нервам хлестче ледяного ветра: «Никаких пленных, никаких следов. Просто расстреливайте их, пока не пойдут на дно».

Пролив Дрейка был бы идеальным местом. Среди льдов, рифов и убийственных ветров мыса Горн он мог бы всадить в «Надежду» и «Неву» полный бортовой залп — и никто в мире, включая самого Александра I в далёком Петербурге, не задал бы лишних вопросов. Гибель русской экспедиции списали бы на шторма — как некогда списали несчастного Лаперуза. Идеальное убийство, идеальное алиби.

Теперь оно упущено.

И государственный интерес — убрать конкурентов Британской империи — намертво сплёлся с личным, обжигающим.

Перед глазами снова всплыл «Уайтс». Зелёное сукно карточного стола. Дерзкий выстрел в оранжерее, разбивший бокал прямо в его руке. И этот наглый русский граф, публично унизивший не только его, Фрейзера, но и самого принца Уэльского.

«Я перебью вам мачту, коммодор» — насмешливый голос графа Толстого звенел в ушах.

Тонкие губы Фрейзера скривились. Сукин сын!

Увы, океан огромен. Искать две скорлупки на бескрайних просторах — задача, от которой кто угодно сошёл бы с ума. Но Фрейзер был прагматиком и понимал морскую математику. Корабли — не призраки. Это дерево, парусина и живые люди. После перехода вокруг Горна русским неминуемо понадобятся пресная вода, свежее мясо и спокойная бухта для ремонта.

Куда пойдёт этот тип, Крузенштерн? Под защиту испанских пушек в Вальпараисо? Рискнёт сунуться на Маркизы? Или сразу на Сандвичевы острова?

Ничего. Он выследит их, где бы они ни спрятались. Достанет и пустит на корм акулам. А надменный голос русского графа навсегда захлебнётся в солёной воде.

В этот миг океан преподнёс сюрприз — как раз их тех, чем давно славятся эти воды.

Ветер внезапно сменил направление. Шквал чудовищной силы ударил «Кастору» прямо в скулу — тяжёлый фрегат жалобно застонал и едва не лёг бортом на воду.

Раздался треск — оглушительный, как пушечный выстрел.

Фрейзер резко вскинул голову. Фок-мачта, не выдержав, переломилась с грохотом. Исполинский ствол, увлекая за собой мешанину из рваных парусов, такелажа и лопнувших вант, рухнул на палубу — чудом не раздавив расчёты у орудий.

Корабль потерял ход. На мостике повисла оцепенелая тишина, сквозь которую прорывались лишь вой урагана и крики покалеченных матросов на шкафуте.

«Я перебью вам мачту, коммодор…»

Фрейзер словно наяву услышал сквозь рёв шторма издевательский смех графа Толстого. Проклятый русский будто напророчил.

Коммодор медленно стёр с лица ледяные брызги. Потеря мачты рушила всё. Продолжать преследование через весь Великий океан с таким увечьем — самоубийство.

— Топоры! Рубить обломки! Освободить палубу! — рявкнул он, и стальной голос мгновенно вывел команду из оцепенения.

Вахтенный лейтенант подошёл бледный, нервно сглотнул:

— Сэр… Нам срочно нужна верфь и строевой лес. Прежним курсом идти невозможно.

— Я вижу, лейтенант, — процедил Фрейзер сквозь сжатые зубы, не отрывая взгляда от изувеченной палубы. — Меняем курс. Правим к берегам Чили. Вальпараисо. Будем чиниться у испанцев.

Крузенштерн получал огромную фору. Русские уйдут далеко — это было очевидно. Но Фрейзер не думал сдаваться. Потеряв мачту, он обрёл кое-что другое: фанатичную, холодную решимость, которую никакой шторм не мог выдуть из него.

Охота не закончилась.

Британская империя умеет ждать.