Акционер

Затем я приказал выкатить с баркаса пузатую бочку лучшего рома. Жирные куски тюленьего мяса мы насадили на шомпола и железные прутья. Понятно, получить угли из тюленьего жира было бы затруднительно, да и ждать не было никакой мочи, так что я приказал жарить мясо прямо над пламенем, очень часто поворачивая. В итоге, тяжелейший судовой ремонт стремительно превращался в морской корпоратив.

Каждые пятнадцать минут мы вытаскивали из ледяной воды новую партию окоченевших плотников и матросов с помп.

— А ну, братва, к огню! — командовал я, лично всовывая в трясущиеся руки железные кружки, до краев наполненные неразбавленным ромом. — Пей до дна, Ефимка, а то бубенцы к бедрам примерзнут! Налегай на парное мясо, грей кости!

Парни глотали огненное пойло, жадно рвали зубами дымящуюся, истекающую горячим соком тюленятину, отогревались у костров, и в их стеклянных глазах снова появлялась жизнь. Я травил им байки из своей лондонской юности, ржал над матросскими шутками и поддерживал такой градус веселья, что люди возвращались в ледяную воду со смехом, готовые свернуть горы ради «нашего сиятельного барина».

С палубы накрененной «Надежды» за всем этим балаганом мрачно наблюдал лейтенант Головачев.

— Иван Федорович, вы посмотрите, что он творит! — возмущенно выговаривал он Крузенштерну. — Это же форменное спаивание команды! Нарушение устава! Они же песни горланят, а не работают!

Крузенштерн, опираясь о фальшборт, лишь покачал головой.

— Вы не правы, лейтенант. Граф делает то, чего не предусмотрено ни одним уставом —сохраняет им жизни. Удивить их солониной мы бы не смогли, а вот свежее мясо и костры из звериного жира — это спасение. Если бы не этот проклятый ром и предприимчивость Федора Ивановича, матросы бы уже слегли от горячки. Пусть уж лучше поют!

Спустя сутки пробоина была заделана. Груз вернули на места, шлюп тяжело качнулся и выровнялся.

Передышка оказалась короткой. Вечером Крузенштерн собрал нас в кают-компании с лицом человека, у которого плохие новости.

— Днище залатали, господа. Но случилась новая напасть! Во время затопления солёная вода добралась до нижних ярусов. Добрая часть провианта попорчена!

Никто не произнёс ни слова. Идти с пустыми трюмами в этих широтах — верная смерть. Ведь ближайшее место, где можно пополнить трюмы — это остров Пасхи. Да и то, неизвестно еще, найдем ли мы там нужное количество продовольствия!

Надо было что-то решать.

— Значит, переходим на подножный корм! Наши промысловики уже показали себя с лучшей стороны. Жирной дичи на берегах хоть отбавляй. Пора переквалифицироваться из мореплавателей в мясники! — оптимистично заявил я.

Утром мы с Крузенштерном, Ратмановым и Воробьевым вышли на взморье — посмотреть, как идёт заготовка. Туши морских слонов лежали вповалку, и не торопились уплывать. Угрюмый бородатый промышленник прихватил свой рабочий инструмент: увесистая дубина четыре с половиной фута длиной, на конце — железный шар с торчащими во все стороны острыми гвоздями.

Я взвесил дубину в руке.

— Отличный аргумент для сложных переговоров. Лондонские вышибалы бы обзавидовались. Ну, показывай, мастер.

Охотник кивнул и неслышно подошёл к спящему старому самцу — шестиметровому исполину с коротким обрубком хобота. Размахнулся и нанёс короткий чудовищный удар точно по переносью. Слон разинул пасть, издал оглушительный жалобный рёв и обмяк, лишившись сил пошевелиться.

Зверобой достал длинный нож и с философским спокойствием произнёс:

— Тяжко видеть, как животинка мучается. Ну ничего, я ей щас подмогну!

Смело подскочив к слону, Воробьев чиркнул ножом по шее со всех четырёх сторон. Густая кровь ударила фонтанами, очертив на песке ровный багровый круг. Слон тяжело вздохнул и затих. Даже суровый Ратманов с непривычки

— Учись, Макар Иваныч! — я толкнул побледневшего лейтенанта в бок. — Быстро, чисто и без лишней жестокости. Мастера! Вот бы и матросов так же научить!

Охотники споро взялись за добычу и разделку. Слонов укладывали в той же манере, как и Воробьев, разве что самых крупных для верности прокалывали копьём в сердце. Никакой суеты, никаких лишних движений. Нам объяснили: самки и молодняк хоботов не имеют, их трогать не нужно. А передние ласты морского слона с пятью когтистыми пальцами — отменный деликатес.

Матросов, не опытных в деле добычи крупного морского зверя, подрядили бить пингвинов. На них тоже не тратили порох — матросы просто забивали их палками.

Пока шла эта работа, я велел Ефимке отобрать лучшие куски: нежные ласты молодых слонов и свежие птичьи яйца.

Часть мяса засолили, потратив на него всю нашу соль. Добрую половину просто оставили как есть — пока мы в «ревущих сороковых», где температура болтается около нуля, оно не испортится.

Вечером мы вновь развели большой костер. Над заливом поплыл запах жареного мяса со специями, и даже самые привередливые офицеры безо всякого приглашения потянулись к огню. Я щедро раздавал порции, доказывая, что антарктическая фауна при правильном подходе ничуть не хуже доброй говядины.

Через пару дней трюмы были буквально под завязку забиты мясом и слоновьим жиром. «Надежда» подняла паруса, вышла из тихой бухты «Жулика» и взяла курс на север.

Я стоял на шканцах рядом с капитаном, курил сигару и смотрел, как в сером тумане тают очертания неприветливых скал.

— Ну что, Иван Фёдорович! Континент мы пока не нашли. Зато выжили, залатали корабль, везём полные трюмы отборной дичи, а главное — открыли целый архипелаг. Неплохой итог для одной экспедиции. Уверен, Иван Федорович, вы войдете в анналы истории!

Капитан польщенно улыбнулся. Кажется, мне удалось с ним подружиться.

А за Антарктидой мы ещё вернёмся. Уж я-то знаю, что она есть.