Акционер

Короче, технология из будущего сгладила ущерб от алчного британского монополиста. А палубная корова получила амнистию и продолжила жевать сено в полном блаженстве.

Несколько дней мы плыли, подгоняемые хорошим пассатом. Миновали острова Зеленого Мыса. А затем ветер над Атлантикой внезапно сдох. Шлюп замер посреди экваториальной жары, как муха в янтаре. Черный корпус нагревался так, что над палубой появлялось марево, как в пустыне.

От нечего делать все занялись разными хобби. Ромберг пиликал на скрипке (благоразумно не оставляя ее на палубе). Резанов со своими клевретами дулись в карты (благоразумно не приглашая меня). А «живописец» Курляндцев малевал морские виды.

После нескольких дней за мольбертом он гордо выложил на стол кают-компании пухлую папку с набросками.

— Извольте взглянуть, господа! Виды берегов Тенерифе. Наброски с натуры!

Полотна пошли по рукам. Моряки хмуро разглядывали перемазанные краской листы. Повисла тяжёлая, неловкая пауза.

— Совершенно не похоже, — вынес суровый приговор прямолинейный Ратманов.

— Мазня какая-то, — фыркнул Головачёв, брезгливо отодвигая рисунок. — У тебя, братец, гора на больного верблюда смахивает. Перевёл ты, братец, казенную бумагу, и только.

Академик густо покраснел и судорожно сгрёб свои эскизы обратно в папку. Похоже, место живописца экспедиции ему досталось по блату. Примерно как и мне.

Ученые вовсю мерили глубины, топя в водах разные хитрые приборы. Вода по ночам мерцала мертвенным зеленоватым светом. Тилезиус с Лангсдорфом долго спорили о природе этого явления, но так ни до чего и не договорились. Из фосфоресцирующей жижи выныривали лоснящиеся спины дельфинов, терлись о борта, фыркали и уходили на глубину.

Пользуясь безветрием, Крузенштерн приказал поменять оснастку. Старые паруса ползли по швам. Ткань просвечивала на солнце, как марля. Обрывки паруса летали по палубе. Наступив сапогом на широкий кусок парусины, я поднял его, рассматривая ближе, и тут мне пришла в голову мысль.

— Ефимка. Архипыч. Подите-ка сюда, — негромко позвал я.

Марсовый спрыгнул с вант. Камердинер приковылял от трапа, утирая пот.

— А сшейте-ка их этой рвани кошель, — я бросил им парусину. — Горловину стяните тросом. На дно — тяжёлое грузило. Чтобы как ведро вышло.

— Никак невод ладим, вашсясьво Фёдор Иванович? — ухмыльнулся Ефимка, доставая свайку.

— Увидишь.

К вечеру моя команда, которую на корабле успели прозвать «старый да малый», закончили поделку. Ночью мы сбросили снасть за корму. К деревянной крестовине над кошелем я примотал зажжённый штормовой фонарь. Желтый луч ударил в чёрную воду. Прошло полчаса. Веревка в руках Ефимки резко натянулась.

— Тяни!

Мы втроём вывалили улов на доски. Запахло йодом и тиной. В луже чёрных чернил бились полупрозрачные кальмары. Их мантии пульсировали бледным светом.

Скрипнули петли люка. На палубу выскочили наши академики в одних подштанниках. Тилезиус и Лангсдорф рухнули на колени прямо в чернильную лужу.

— Mein Gott! Teuthida! — взвизгнул Тилезиус, вцепившись в самого жирного моллюска обеими руками.

— Nein! Das ist mein Exemplar! — Лангсдорф ударил коллегу по запястью и потянул кальмара за щупальца к себе.

Моллюск хлюпнул, щупальце оторвалось. Из обрубка брызнула густая чёрная жижа прямо в физиономию Тилезиуса. Немец взвыл и вцепился оппоненту в волосы. Они покатились по палубе, яростно сопя и размазывая чернила по доскам.

Стоявшие на вахте матросы давились смехом.

— А ну, брэк! — вклинившись между учеными, я ухватил обоих за шивороты и растащил в стороны. — Вот вам две тушки. Препарируйте. Остальное пойдет на камбуз. Зажарить с чесноком!

Надо сказать что кальмары не вызвали такого же восторга, как и мясо, но как экзотика, все равно были съедены без остатка.

На следующий слабый ветер не мог разогнатьзноя. По данным замеров, мы приближались к экватору, и это прям чувствовалось во всем. Солнце било в палубу как кузнечный молот, превращая её в раскалённую сковороду. Смола в пазах пузырилась и липла к сапогам. Дышать было нечем.

Офицеры кучковались на шканцах с мрачными рожами. Крузенштерн подошёл к нактоузу, одёрнул мундир и бросил коротко:

— Руль лево на борт. Курс вест.

Шлюп тяжело лёг на новый галс.

Из люка, как чёрт из табакерки, вылетел Резанов. Камергер задыхался, лицо пошло красными пятнами.

— Какого чёрта, Иван Фёдорович⁈ — заорал он на всю палубу. — Я требую держать курс прямо на Бразилию! Мы теряем время! Да еще и в этакой жаре!

Работа на палубе замерла. Над кораблём повисла тишина.

Крузенштерн медленно повернулся. Взгляд у него был такой, что даже у меня по спине пробежал холодок.

— На моём судне не кричат, Николай Петрович. Я здесь капитан. И я определяю, куда мы плывём.

Желваки на скулах Резанова задергались. Он открыл рот, чтобы продолжить истерику, но осёкся под тяжёлыми, враждебными взглядами флотских офицеров. Резко развернулся и, зло стуча каблуками, скрылся в каюте.

Я кивнул Левенштерну. Мы отошли к фальшборту.

— Что за бунт на корабле, Ермолай? — спросил я вполголоса. — Из-за чего у них грызня?

Лейтенант опёрся о планширь и с тоской посмотрел за борт.

— Остров Вознесения. Иван Фёдорович ищет его.

— А он потерялся?

— Его там искал француз. Лаперуз. И не нашёл. Понимаешь, Фёдор Иванович? Если русские найдут то, что не далось саомоу Лаперузу — это мировая слава. Мы — научная экспедиция, а не просто извозчики торгашей. Посланнику этого не понять.

Всё встало на свои места. Крузенштерну нужна бронзовая табличка в истории. Резанову — скорость, коммерция и колонии. И из-за этого у них то и дело случаются столкновения.

Нда, блин. Надо бы найти схему, при которой одни получат славу, а другие сохранят капиталы. Иначе амбиции этих двоих могут порвать экипаж пополам, и мы все дружно пойдём кормить моих ночных кальмаров.

Мотивация Крузенштерна, конечно, нравилась мне больше. Все-таки географическое открытие, сделанное русскими моряками — это на века. Но Резанова тоже можно было понять! Мы тут шарахаемся по этим экваториальным широтам, по самой жаре, так что мозги плавятся. А офицеры, между прочим, в шерстяных мундирах.

Придумать бы что-нибудь от этой жарищи…

На следующий день было еще жарче. Палуба раскалилась так, что на ней можно было жарить яичницу. Смола пузырилась в швах, дышать было нечем. «Надежда» ползла на запад со скоростью пять узлов.

Подумав, я подошёл к Крузенштерну.