Акционер

Взгляд мой сам собою скользнул к палубному загону. Бурёнка меланхолично жевала сено, даже не подозревая, что часы её сочтены. Скотинку было откровенно жалко, к тому же без свежего молока мой утренний кофе превратится в унылую мутную бурду. Парнокопытное требовалось спасти любой ценой.

Так. У нас закуплено хреновое, жилистое мясо. И как с этим быть?

И тут в памяти всплыли дорогие рестораны и модная технология су-вид. Длительная готовка при низких температурах без доступа воздуха. А почему бы и нет!

Мысли закрутились, сталкиваясь друг с другом. Идея хорошая. А как ее реализовать? Этот самый су-вид штука непростая. Мясо нужно томить. Долго, при низкой температуре и без воздуха. Обычно его упаковывают в вакуумный мешок и суют в специальный аппарат для поддержания постоянной температуры — что-то в районе 60–65 градусов. Только где я возьму вакууматор и точный термостат в этом проклятом девятнадцатом веке? Водяная баня на камбузе не годится. Местный кок температуру не удержит. Сварит все в резину!

И тут меня осенило. Песок!

Точно. Закопать закрытую посудину в горячий песок. И все получится.

Только вот была одна проблема.

Я посмотрел на желтую кромку берега. Песок был там. А я уже стоял на палубе. Черт!

Тут вдруг внизу раздались голоса наших матросов. Перегнувшись через фальшборт, я увидел, что внизу мерно бился о доски шлюпа наш тяжелый баркас. Матросы перевозили с берега последние припасы. Красный от дикой жары Ефимка был среди них.

— Эй, Ефим! — гаркнул я вниз.

Парень вздрогнул, задрал голову.

— Вы еще раз поедете к берегу?

— Точно так, вашсясьво! — приветливо откликнулся он. — Ищщо два рейсу делаем!

— Слушай, как будешь на берегу — набери мне песка.

— Чего, батюшка Федор Иванович? — марсовый глупо заморгал, вытирая мокрый лоб рукавом рабочей курточки.

— Песка, говорю. Мелкого. Пару ведер. Живо!

— Как изволите приказать! Все выполним в чистом виде! — тут же откликнулись матросы.

Когда следующим рейсом баркас вернулся, на палубу подняли два тяжелых бочонка. Внутри лежал сухой береговой песок.

Ну, пол-дела сделано. Оставалось найти подходящую тару.

Мясо должно быть лишено доступа воздуха. Для этого нужна какая-то чистая банка и масло.

— Что это? Зачем вам песок, граф?

Голос с отчетливым немецким акцентом раздался прямо за спиной. Слегка вздрогнув я обернулся.

Это оказался швейцарец Горнер. Астроном щурился от слепящего солнца, с недоумением разглядывая бочонки с песком.

— Буду спасать наши желудки. — Я отряхнул ладони. Мелкие песчинки противно скрипнули по коже. — Кстати говоря, сударь… а нет ли у вас случайно хороших чистых сосудов? Лучше из стекла, но глиняные тоже пойдут?

Горнер задумчиво потер подбородок, поправил съехавшие очки.

— Конечно же, есть. Я взял с собой банки для спиртования разных редкостей. Но пока они пустуют.

Бинго. Идеальный вариант!

— Отлично! Не одолжите мне несколько штук на время? А я потом постараюсь добыть для вас эти самые редкости! В качестве благодарности, так сказать.

Глаза швейцарца блеснули. Зная мои таланты стрелка, он, должно быть, сразу вообразил себе разных тигров и медведей, подстреленных и отданых ему на вивисекцию.

— Непременно!

Отлично. Оставалось самое сложное — не взорвать камбуз и превратить армстронговскую подошву во что-то съедобное. Никаких гарантий, что этот фокус сработает в корабельной печи, у меня не было.

Судовой камбуз встретил густым чадом. Кок, болезненного вида курляндец в засаленном фартуке, при виде гвардейского офицера напрягся.

Решил, наверно, что буду морду бить за плохую готовку. Да ну его нахрен.

— Котел сюда. Большой, неглубокий, — без лишних объяснений скомандовал я.

Котел нашелся. Под моим присмотром Архипыч набил его песком, и поставил на самый край чугунного судового камбуза. В центр песчаной горки я аккуратно вдавил огарок восковой свечи. Кок смотрел на это священнодейство выпученными глазами.

— Руби армстронгову говядину. Трамбуй в банку, — приказал я повару.

Мужик замялся. Пришлось наорать. Только после этого он споро застучал ножом, жесткие куски полетели в банку.

— Заливай прованским маслом. Под самое горлышко, чтобы воздуха не осталось. И закрывай.

Воск на песке начал плавиться. Температура стабилизировалась. Колба по самый воротник ушла в горячий песок.

— Следить за свечой. Расплавилась — сдвигай котел. Застыла — двигай к огню. Часа четыре пусть томится. Испортишь ужин — лично на рею вздерну.

Слухи по деревянному корыту разлетаются быстро. К полудню на камбуз потянулись первые зрители. Офицеры заглядывали в душную, затянутую сизым дымом конуру по одному и парами. Ну а как же. Граф окончательно свихнулся: жарит песок, да еще и со свечкой. Левенштерн сунул нос, молча вытер мокрую шею. Вытаращился на котелок. Ратманов вообще скривился так, будто я тут корабельных крыс живьем жарю.

Между тем дело шло. Песок грелся, воск плавился лужицей. Внутри плотно закрытой стеклянной банки лениво шевелилось в масле мясо. Зрелище для девятнадцатого века дикое. Алхимия, блин. Впрочем, никто ничего не спрашивал. Только смотрели на меня как на буйнопомешанного, крутили головами и сваливали обратно на свежий воздух, подальше от раскаленного камбуза. А я сидел на шатком табурете и просто тупо молился, чтобы швейцарские стеклянные банки не лопнули от перепада температур.

Иначе лопать нам всем гамбургскую солонину до самой Бразилии.

Вечерняя трапеза в кают-компании началась в гнетущей тишине. На стол подали моё варево. Офицеры с явным подозрением ковыряли вилками маслянистые куски.

Не без волнения я первым попробовал собственное художество. Ни разу еще мне не доводилось делать мясо су-вид на таком примитивном оборудование. Мало ли что могло пойти не так…

Хммм… А что, неплохо! Жёсткие волокна и жилы полностью растворились, превратившись в нежный гель. Говядина буквально таяла на языке.

— Чего сидите, господа! Попробуйте, это вкусно! — промычал я с набитым ртом.

Первым рискнул Левенштерн. Положил мясо в рот, начал жевать… Затем послышалось одобрительное мычание.

Тут все навалились на ужин. Тарелки опустели в рекордные сроки, а кают-компания взорвалась комплиментами в мой адрес.

— Граф, вы — гений! — пробасил Ратманов, салфеткой вытирая жир. — Такую говядину даже в самом Петербурге не каждый день испробуешь!