Страница 35 из 61
При этом она отворачивалась, пряча от гостя заплаканное лицо, для чего уходила в тень, создаваемую абажуром керосиновой лампы. Ее дочь, как определил Максим по словам погибшего Ильи вторую хозяйку, женщина с изъеденным оспой лицом, также по указанию старика кинулась накрывать на стол.
— Самогонка есть, огурчики солененькие, грибочки маринованные, – хлопотал возле разведчика хозяин хутора, все время пытаясь заглянуть тому за спину, где висел на ремне трофейный автомат.
— Ничего не нужно, – тихо отвечал Максим, стараясь показаться ненавязчивым и скромным. – Мне бы только до утра перекантоваться и все. А вот от ужина не откажусь. Пару картофелин и немного хлебца. Больше не надо. Мне и этого хватит.
— Ай! Да что вы так отказываетесь, дорогой вы мой человек, – усадил старик разведчика за стол и добавил, будто подчеркивал причастие гостя именно к партизанам: – Что, у вас там в тылу хорошо кормят? Ведь впроголодь живете.
Максима зацепили эти слова. Старик уже считал его партизаном. А теперь как будто подчеркнул его недавнее пребывание в тылу. Значит, наблюдательный. Не каждый смог бы по внешнему виду определить принадлежность гостя к чему-либо конкретно. А на нем как раз уже довольно грязная, с разводами соли на спине военная форма. Трехдневная, еще совсем юношеская щетина на лице. Да еще и немецкий автомат в руках. Правда, ни вещмешка за спиной, ни рации, ни даже ремней с подсумками. Будто в беде человек оказался, утратил все имущество в силу каких-то обстоятельств.
— Я товарища своего ищу, – сказал Максим и стал внимательно смотреть за реакцией старика на свои слова. – Не видали тут никого сегодня днем? Может, заходил кто к вам?
— Так кто ж его знает! – блеснули глаза хозяина хутора. – Ходят тут всякие. Время дюже неспокойное. А к нам наведываются только те, кто отлично ведает, что мы завсегда нашим дорогим партизанам рады.
Он отошел в сторону, уступая место старшей женщине, что ставила на стол перед Максимом тарелки со всевозможными вкусностями, нечасто встречавшимися в простых деревенских домах.
— Вы как поедите, – обратился, стоя у входа в комнату, старик к гостю, – так и ложитесь до утра. Вам ложе подготовят на перине. Спите вдоволь. А я пока телегу отгоню. Заодно и поспрашиваю у людей про вашего товарища. Может, и видел кто кого. Так что меня не ждите.
Он раскланялся и вышел из дому. Максим тем временем, делая вид, что расслабился и доверился хозяевам хутора, принялся за еду. При этом он наотрез отказался от алкоголя, чтобы не уснуть от его действия. Принимая пищу, он все время украдкой смотрел в окна и приглядывал за хозяйками, которые, как ему показалось, чувствовали себя неуютно в присутствии незнакомого гостя. Причем смущал их не сам факт наличия постороннего человека в доме, а еще что-то, более веское.
— Уходил бы, парень, отсюда. Да побыстрее, – тихо произнесла младшая хозяйка, очень некрасивая из-за перенесенной когда-то тяжелой болезни, когда ее заплаканная мать по какой-то надобности покинула дом. – Погибель тебя тут ждет.
Максим посмотрел на нее серьезным взглядом, будто глазами задавал ей уточняющий вопрос.
— Не куда-нибудь Ворчун поехал сейчас. А к старосте в деревню. Через него сюда приведет немцев. А те тебя схватят или убьют, – проговорила она, постоянно оглядываясь на дверь в ожидании возвращения матери. – Два часа назад они нашего родственника убили, совсем еще мальчишку. Ему еще и шестнадцати не было. Все в партизаны хотел уйти. Да его по возрасту они к себе не брали. А товарища твоего, который с ним пришел, немцы схватили и повезли куда-то. Да совсем рядом кто-то пострелял их. Двоих убили. Одного тяжело ранили. Немцы злые были. Покрутились вокруг еще какое-то время да уехали.
— А чего они тут у вас делали? Ждали, что ли, кого? – спросил ее Максим.
Женщина прошлась вдоль всех окон, внимательно посмотрела в них, будто опасалась кого-то, кто мог услышать ее, видимо, свою мать. Потом села за стол перед разведчиком и продолжила:
— Старик этот на самом деле настоящий немец. Только этого никто не знает. Лет десять назад в наших краях объявился. Лесником до войны был. С матерью моей потом начал сожительствовать. Только не ладят они, ругаются все время. А про то, что немец, так это он, когда напился сильно, сам разболтал. Ругался тогда сильно по-ихнему. Лепетал, что офицер. А в германскую войну, еще в четырнадцатом году, в плен попал. А потом, как протрезвел, ничего не помнил. А мы сами побоялись про то ему сказать. Как немцы нас оккупировали, он им тайно прислуживать стал. Только так, чтоб партизанам для вида помогать, все у них выведывать, а потом передавать это куда-то.
За дверью послышалась возня. Женщина отстранилась от стола и ушла на кухню. Старая хозяйка в это время вошла в дом. Покрутившись в спальне, она обратилась к Максиму:
— Я вам там постелила. Можете лечь. – И снова вышла за дверь.
— Ты ляг там, – прошептала у входа в кухню молодая хозяйка, – а как все стихнет, тикай в окно – я его сейчас со щеколды сниму – и беги в лес. Поспишь на траве. А чтоб не зябко было в лесной сырости – вон тулуп со стены прихватишь.
Она кивнула в сторону висевшей на гвоздях у входа в спальню верхней одежде.
— Ворчун все равно только с рассветом назад вертается, – добавила она.
— Так что же вы с Ворчуном не порвете, если даже из-за него сегодня ваш юный родственник погиб? – спросил женщину Максим.
Она отвернулась от парня, помолчала какое-то время и ответила:
— Я при матери. Без нее не могу никак. Хворая я. Потому с ней до сих пор. Меня поэтому и замуж никто не взял. Живу тут на хуторе вдали от всех. Никому не показываюсь. Как она решит, так и будет.
— А партизанами кто командует? И где они вообще находятся? Лагерь у них есть какой? – перешел Максим к самым интересующим его вопросам.
— Не знаю я, где они постоянно находятся. Только нас они не очень сильно беспокоили, – продолжила женщина, еще раз с испугом в глазах посмотрев во все окна в доме. – Еще раньше, по весне, в том месте, где наших солдат в плену держали, восстание было. Бой сильный произошел. Многих поубивало. Что наших, что немцев. Вот с тех пор и повелись где-то по округе люди, которых Ворчун партизанами назвал.
— И к вам приходили на постой? – снова спросил ее Максим.