Во вражьей шкуре

Распластавшийся на земле Гюнтер воспользовался сделанной растерявшимся Максимом паузой. Он перевернулся на живот, резко вскочил и принял боевую стойку, готовый продолжать поединок. Максим оценил его действия как новый вызов и, разгоряченный ломавшим его сознание выкриком наставника о необходимости добивать на войне противника, снова атаковал Гюнтера. Очередной его выпад с отчаянной работой кулаками по цели сделал свое дело. Курсант, находившийся в общем строю под номером двенадцать, опять рухнул на землю.

— Не стой просто так! Добивай его! Только смерть угомонит твоего врага на поле боя! Убей его! Ну! – продолжал неистово орать едва ли не прямо в ухо Максиму старший лейтенант.

Но тот снова терялся и опускал руки. Нутро парня, воспитанного неписаным кодексом чести детдомовских мальчишек, никак не давало ему морального права на атаку на лежащего на земле и поверженного в драке соперника.

— Ну! – снова и снова отчаянно кричал на него наставник. – Давай же! Рядовой Шрайбер, это приказ! Добивай!

Максим не двигался. Он демонстративно опустил вниз кулаки и смотрел на старшего лейтенанта из-под бровей. Бить соперника, да еще своего товарища, даже по приказу наставника он не собирался. В ответ на это Гюнтер снова вскочил и в очередной раз принял боевую стойку, показывая тем самым свою готовность к продолжению поединка. Для Максима это стало облегчением. Не нарушив ни на шаг кодекса чести воспитанника детского дома, он снова быстро, как сделал прежде, атаковал Гюнтера с нырком под его выставленные вперед руки.

На этот раз быстрота его действий не дала того результата, на который он рассчитывал. Его соперник оказался расчетлив, сделал предварительные выводы и приготовился именно к повторению ситуации. Он встретил Максима ударом кулака снизу, а потом сразу же обрушил на него целую серию сильных тычков сбоку по корпусу и голове. Но и тот в ответ, опираясь на прежнюю закалку и личный жизненный опыт, смог среагировать и вышел из-под града ударов, отскочив в сторону.

Через пару секунд, сделав глубокий вдох, а затем выдох, Максим повторил свой проход вперед с нырком под руки соперника, но изменил при этом тактику на половине пути. Когда Гюнтер уже приготовился остановить его очередным финтом кулаком снизу, он проскочил в сторону и ударил его сначала по лицу с одного бока, а потом, довернув корпус, с другого. Тот снова упал, но теперь уже не на спину и прямо, как раньше, а лицом вперед, невольно сделав половину оборота туловищем в воздухе.

— Рядовой Шрайбер, добить соперника! Это приказ! Ну! – снова закричал старший лейтенант, продолжавший негодовать от упрямства и непокорности курсанта.

Максим упрямо молчал в ответ, опустив кулаки вдоль тела, и продолжал отвечать ему суровым взглядом из-под бровей.

— Детдомовский, что ли? – уже спокойнее спросил его наставник, пытаясь понять причину столь злостного упорства курсанта.

Тот молча кивнул в ответ, подтверждая догадку обозленного на него инструктора.

— Тогда все с тобой понятно! Я сам из беспризорников, в детских домах рос. Сбегал не раз. Ловили, возвращали. А потом гимнастикой, борьбой и боксом увлекся и все на свои места встало. А когда в армию попал, так и вовсе стал неукоснительно соблюдать дисциплину и порядок, – произнес старший лейтенант, успокаиваясь от разгадки причины упорства курсанта.

У Максима от его слов потеплело на душе. Наставник оказался своим по духу.

— Только в бою никакой жалости к врагу. Если не ты его, то он тебя позже и уже обязательно убьет. По-другому не будет. Только так. Пойми это, – продолжил старший лейтенант.

На следующий день на построение почти все курсанты вышли с отметинами на лицах после контрольного спарринга между собой. Их вид тронул командиров только в самом начале, во время проводимой переклички, когда проверка шла с выкрикиванием немецкого варианта звания и фамилии каждого. Но жалости к ним никто из них не демонстрировал. Все прекрасно понимали, что впереди у стоящих в строю будет сложная, крайне опасная и смертельная боевая работа, к которой их напряженно готовили.

Очередное занятие по изучению основ рукопашного боя теперь было проведено с упором на штыковые приемы с оружием в руках. Старший лейтенант наседал, заставляя всех и каждого вкладывать всю силу в удар по противнику лезвием штыка, прикрепленного к стволам трофейных карабинов, которые выдали курсантам для тренировки. И снова не у всех получалось делать так, как было нужно, как требовал наставник. Максим заваливался телом слишком далеко вперед, что делало возможным применение против него ответного приема, в результате которого он должен был оказаться на земле и получить при этом смертельный удар штыком в спину. Его товарищ Гюнтер, лицо которого украшали синяки после вчерашнего спарринга с ним, в свою очередь, наоборот, не вкладывался в удар, а потому рисковал совсем не поразить противника штыком.

— Надеюсь, – улыбаясь произнес он, обращаясь к Максиму после занятия, – контрольных схваток у нас потом не будет.

— Рассчитываете, что судьба вас убережет от проверки на знания приемов в жизни, когда вы в реальном бою сойдетесь в штыковой с врагом, – злобно произнес старший лейтенант, услышав его реплику.

Курсанты ответили ему молчанием. Правоту слов того отчетливо понимал каждый из них. Кровавые, молниеносные, страшные и оттого памятные всем, кто в них участвовал, штыковые атаки и рукопашные схватки на фронте были уже пережиты некоторыми бойцами части. Слова наставника в первую очередь задели именно их. Старший лейтенант по опыту сразу же заметил таких среди курсантов. Боль пережитого безошибочно читалась на их лицах.

Но самой важной дисциплиной, на изучении которой делался особый упор в их секретной воинской части, был немецкий язык. После завтрака, с короткими перерывами, и после обеда, с интервалами на перекуры, курсанты оттачивали пройденный материал, повторяя все то, что запоминали днем ранее. А потом штудировали новое, но потом и далее снова и снова возвращались к тому, что изучили час назад, вчера, позавчера или несколько дней до того.