Страница 98 из 99
Глава 71. Восемь лет ожидания
Он резко ударил кулаком в потолок кареты. Багряный свет заката ложился на её лицо, обращённое к нему, и он не мог отвести глаз. Восемь лет он носил этот образ в памяти, но реальность оказалась острее, мучительнее и желаннее всего, о чем он мог только мечтать.
— Остановиться! — голос прозвучал громко и властно. — Следующий приличный постоялый двор. Мы останавливаемся.
Взгляд его, брошенный на неё, был тяжёлым и непререкаемым. В нём не было просьбы. Было решение. Она не отвела глаз. Не возразила. И это молчаливое согласие было красноречивее любых слов.
Вскоре карета свернула к ухоженному, но неброскому постоялому двору. Слуги засуетились, но принц жестом отослал их прочь — никого лишнего, никаких церемоний. Он сам отворил дверь в покои и пропустил Сиань вперёд. Она быстро огляделась. Это была простая, но просторная комната, с огромной кроватью под балдахином посередине и с большими резными окнами, в которое били лучи заходящего солнца. Едва задвижка с тихим щелчком встала на место, воздух между ними сгустился, стал густым и горючим, как масло перед вспышкой.
Они стояли друг напротив друга и молчали. И в этом молчании висел весь груз их разлуки, их покалеченные судьбы, все сказанные и несказанные слова. Дыхание их было прерывистым, сердца колотились так, будто оба падали с высоты. Земля уходила из-под ног, и единственным спасением в этом падении было дотронуться друг до друга.
Они осознали это одновременно. Он шагнул к ней. Она кинулась навстречу.
Его губы нашли её с такой жадностью, что у неё перехватило дыхание. Она ответила с той же силой — впилась пальцами сначала в его шею, потом в плечи, понимая, что не хочет ни слоя шёлка, ни цуня между ними. Слишком долго между ними было столько всего ненужного. Она сорвала с него пояс и стянула с одного плеча ханьфу; он помог скинуть его на пол, переступил через упавшую ткань, и его руки обхватили её талию, прижимая к себе так, что кости затрещали. Она издала звук — не то стон, не то рычание, и впилась зубами в его нижнюю губу.
Их затянуло в водоворот. Вихрь, где не было ни прошлого, ни будущего, ни обид, ни упрёков. Было только голое, животное желание — долго сдерживаемое и наконец вырвавшееся на свободу. Он срывал с неё платье, она помогала ему как могла. Она вцепилась в его спину сильными пальцами через тонкую ткань рубахи, слыша, как он хрипло ругается ей на ухо.
Они не шли к кровати. Они двигались к ней, спотыкаясь, сталкиваясь с мебелью, не размыкая губ. Он приподнял её, и она обвила его ногами, чувствуя, как вся твёрдость его тела жжёт её через одежду. Он сделал несколько нетвёрдых шагов и рухнул на кровать вместе с ней, едва не сломав ножки старого ложа.
Последняя одежда слетела с них, падая на пол клочьями. Не было нежности, не было ласк. Была только ярость плоти, мстящей за годы разлуки, за дни мучительного напряжения. Он вошёл в неё резко, почти жёстко, и она встретила его движение с таким же отчаянным натиском, выгибаясь навстречу, словно промедление ещё на секунду стоило ей жизни.
Они не искали удовольствия. Они искали друг друга. И находили — в гуле крови в ушах, в яростных поцелуях, в синхронном древнем ритме их голодных тел.
Она не позволяла ему задавать весь ритм. Отвечала с той же силой — поднимаясь навстречу, её пальцы впивались в его бёдра, её губы находили его губы, шею, грудь. В её страсти не было ничего наигранного или неумелого. Она отдавалась ему до последней частички души, с отчаянной щедростью женщины, знающей, что завтра может и не наступить. И брала свою долю — жадно, без извинений, заставляя его терять голову, терять контроль.
И он терял. В этом водовороте — знакомой и одновременно новой страсти, в гуле крови, в прерывистом шёпоте её имени, которое он повторял как мантру. Они не просто любили друг друга. Они заново открывали, пожирали, впитывали друг друга, стремясь восполнить каждую пустую ночь, каждый одинокий рассвет за восемь долгих лет.
Когда вихрь наконец стих, они лежали на спине, рядом друг с другом, в центре смятого белья, едва дыша, не в силах пошевелиться. Но они не отпустили друг друга. Одновременно протянув руки, сцепили пальцы и сжали их из последних сил. Бешеный стук сердец медленно затихал. Пыль танцевала в луче заходящего солнца, подглядывающего за ними сквозь щель в ставнях.
Никто не говорил ни слова. Говорить было не о чем. Всё, что они хотели сказать и не могли, или боялись, было высказано на языке тел, на языке взрослой, трудной, всепоглощающей страсти, которая стоила восьми лет ожидания.