Страница 87 из 99
Он замолчал. Впервые с момента их встречи он не нашёлся с ответом. Он смотрел в её глаза и видел там не браваду — спокойную, ледяную уверенность. И что-то ещё. Что-то, похожее на отчаяние, превращённое в сталь.
— У тебя такие светлые глаза, женщина, — произнёс он уже совсем другим тоном, без насмешки. — И волосы светлые. Ты совсем не похожа на северянок. Откуда ты?
— Как я уже сказала, у меня нет времени знакомиться с тобой, — устало проговорила Сиань. — Мне нужно противоядие. Или я начну отрезать от твоего мужского достоинства по кусочку, пока от него не останется лишь жалкий, окровавленный обрубок. Я тороплюсь, а оно у тебя не бесконечное. — Она помолчала. — Поверь, я умею обращаться с ножом. Ты даже не заметишь, как лишишься того, чем так гордишься.
Он фыркнул, но в его глазах мелькнуло лёгкое недоумение.
— Ты блефуешь. Ты не посмеешь.
Сиань повернулась к стражникам.
— Разденьте его.
Приказ был отдан так спокойно и буднично, что воины, не колеблясь, выполнили его. С него сорвали одежду, не разрезая верёвок. Через мгновение он стоял обнажённый. Его тело было высечено из самой сути степи — мощные плечи, грудная клетка, испещрённая паутиной ритуальных татуировок, изображающих волков, птиц и природные стихии; плотные мышцы живота, прочерченные старыми шрамами. Дикая, первобытная красота, доведённая до совершенства в каждом мускуле, в каждом натянутом сухожилии.
Но поза его, такая уверенная, едва заметно изменилась. Не страх — шок. Голая, уязвимая плоть перед этой одетой, холодной как северный камень женщиной была пыткой иного рода, унизительной в своей простоте. Он не привык быть голым перед той, кто не дрожит от желания.
Сиань подошла вплотную. Она чувствовала исходящий от него жар, видела, как напряглись мышцы его живота. В её правой руке появился тонкий, острый как бритва кинжал. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни стыда, ни гнева — лишь абсолютная, леденящая решимость. Решимость женщины, которой нечего терять.
— В последний раз, — прошептала она. — Противоядие.
Он сжал челюсти, пытаясь сохранить маску презрения, но на его виске забилась жилка. Он не верил, что она способна на это, но сомнение уже просочилось в кровь, отравляя его уверенность.
Сиань не стала ждать. Её левая рука с молниеносной, безжалостной точностью схватила его за самое уязвимое место. Он едва заметно дёрнулся и скрипнул зубами — больше от неожиданности и дикого унижения, чем от боли. Её правая рука с кинжалом замерла в одном цуне от плоти. Она чуть нажала, чтобы он почувствовал холод стали, и на коже выступила алая капля.
— Говори. Сейчас. Мой муж умирает, и каждая твоя секунда молчания — это его шаг к смерти. Ты меня понял?
В его широко раскрытых глазах отразился уже не гнев, не вызов. Это был животный, первобытный ужас перед уничтожением самой сути его бытия — его мужской силы, его наследия, его права владеть. Каменная маска надменности дала трещину. Но даже сейчас, даже на грани, он не сломался до конца. Он посмотрел на неё — на эту бесстрашную, невозможную женщину, посмевшую сделать то, на что не решался ни один палач, и вдруг улыбнулся. Криво, зло, почти восхищённо.
— Хорошо! — слово вырвалось хрипло, сдавленно, но без мольбы. — Ты достойный противник, сероглазая. Я скажу. Но это тебе не поможет. Яд, которым наше племя пользуется в бою, не имеет простого противоядия. Твой князь умрёт раньше, чем ты найдёшь хоть травинку!
— Продолжай, — холодно приказала Сиань. Лезвие не дрогнуло.
Он заговорил медленно, с едва уловимым акцентом, и в его голосе звучала ядовитая, почти сочувственная усмешка:
— Этот яд наши старики не зря называют смертельной песней. Он поёт в крови, пока не доведёт до тишины. Противоядие — сказка для глупцов. Но раз уж ты так хочешь… — он бросил на неё взгляд, полный мрачного торжества, — нужен корень Гань Цао. Но не тот, что на рынке. Тот, что три года рос в тени Ядовитого Плюща У, на северном склоне ущелья Трёх Ветров. Плющ отравляет землю, а солодка впитывает яд, чтобы выжить. Найдёшь такую — будешь первой за сто лет.
Сиань не дрогнула, но пальцы на рукояти кинжала побелели.
— Желчь нужна, — продолжал он, наслаждаясь безнадёжностью задачи. — Но не просто медведя. Того, что ел только мёд диких горных пчёл и их личинки. Чистейший мёд очищает желчь. Видел ли ты такого зверя, северянка? Он ходит там, где твои люди с их шумом и железом и ногой не ступят.
Она придвинула лезвие ещё на волос, и он резко вдохнул, но не от боли — от ярости. Его глаза сверкнули.
— И последнее! Хуан Лянь! Корень коптиса! Но настоянный не на воде. На вине, в котором три полных луны вымачивались побеги бамбука, тронутого грибком «Кровавые Слёзы»! Только такое вино сможет донести суть корня до нервов, куда заполз яд!
Он еле слышно выдохнул, закончив, но в глазах горел злорадный огонь.
— Ищи. Потрать дни. Он умрёт в муках, пока ты будешь гоняться за призраками. — Он усмехнулся и добавил тише, почти интимно: — Мне жаль. Ты красивая женщина. Но твой муж — труп.
Сиань секунду изучала его лицо, искала ложь. Увидела лишь горькую правду рецепта и торжество в уверенности, что она проиграла. Она медленно разжала пальцы, отступила, пряча кинжал.
— Связать. Сторожить вдесятером. Если он солгал, если я опоздаю… — она обернулась к выходу, бросая слова через плечо, — я вернусь. И на этот раз закончу.
Он не стал кричать сразу. Он дождался, пока она почти скроется в проёме, и тогда его голос — низкий, густой, как смола, налитый новой, холодной яростью, догнал её:
— Ищи, сероглазая ведьма! Ищи! А я… я буду ждать. Когда ты останешься ни с чем, с одной лишь смертью в руках, я приду. И заберу тебя. Ты сама вручишь мне себя, когда твой мир рассыплется в прах. Из тебя вышла бы отличная степная жена — злая и упрямая. Я сделаю так, что ты забудешь его имя. Будешь выть от ярости и боли, которую я превращу в наслаждение. Это моя клятва — на моей крови и на твоём страхе. А я своих клятв не нарушаю.
Сиань остановилась у входа и медленно обернулась. Её взгляд скользнул по его голому, беспомощному телу с ледяным, уничтожающим презрением.
— Благодарю, — сказала она с убийственной вежливостью. — Но, к счастью, я замужем. И мой муж, — она намеренно сделала небольшую паузу, — давно умеет дарить наслаждение без боли. Желаю тебе когда-нибудь этому научиться, зверь. Если ты, конечно, доживёшь.