Страница 53 из 99
Глава 41. Стратагема драконьей мыши
Всё случилось не так скоро, как они задумали. Тело Сиань подчинялось собственному, древнему ритму — её лунные дни пришли, едва они успели выстроить общие планы. Лун не выказал и тени досады, лишь коснулся кончиками пальцев её запястья и сказал: «Значит, подождём. Я умею ждать».
Они выждали, пока всё завершится, и накануне выходного дня, когда лавки на рынке были закрыты, а город погружался в послеполуденную дрёму, Лун предложил съездить в их книжную лавку. Но прежде — омовение. «Не перед сном, а перед дорогой, — заметила Сиань с подозрением. — И ты просил надеть самое красивое ханьфу. Сознавайся». Но он не сознался.
По пути в лавку она продолжила допрос:
— Мы же не книги едем читать?
— М-м-м, — уклончиво промычал Лун, и в этом «м-м-м» было больше тепла, чем в иных признаниях.
— Что-то подозрительно всё это, — Сиань скосила на него взгляд. — И мои дни должны были пройти, и омовение не перед сном, а перед выездом. Давай, рассказывай, что ты там задумал. Что-то явно крайне неприличное!
— Ну, прям уж крайне! — возмутился Лун, надув губы с видом оскорблённого достоинства.
— Да, точно, — она вздохнула с деланной обречённостью. — В книжной лавке мы же ещё этого не делали.
— Непростительное упущение! — подтвердил он, и оба рассмеялись — легко, без тени смущения.
Когда они добрались до лавки, город уже начал погружаться в вечерний покой. Оказалось, что к их приезду на террасе второго этажа накрыли стол — низкий, с дымящимся чаем, свежими фруктами и лёгкими закусками. Вся лавка была в их распоряжении: ни продавцов, ни случайных посетителей, только шорох старых свитков и запах бумаги. Они сидели над почти пустой улицей и смотрели, как солнце медленно опускается за крыши столицы, окрашивая дома в густой, медово-красный цвет. Воздух был тёпел и тих, лишь редкие голоса снизу доносились приглушённо, как сквозь воду.
Они говорили обо всём и ни о чём. О неугомонном Вэе, который, казалось, задался целью свести с ума всю прислугу: то запустит воздушного змея в покои деда, то устроит в пруду флот из деревянных ложек. Все хватались за голову, и только господин Ван, его дед, лишь посмеивался: «Мужчина познает мир. Дайте ему свободу!» — и мальчишка, которому вот-вот должно было исполниться пять, с ещё большим бесстрашием пускался во все тяжкие.
Лун и Сиань обсуждали книжные новинки и переменчивые вкусы столичных читателей, делились тихими придворными сплетнями, старательно обходя любое упоминание наследного принца — словно сговорившись не впускать прошлое в этот вечер. Они говорили о мечте: взять подросшего Вэя и поехать к морю, показать ему бескрайнюю воду и научить запускать кораблики по-настоящему.
Сиань чувствовала, как с каждой минутой внутри разливается глубокое, спокойное тепло. Их никто не тревожил, никто не звал и не искал. Они словно парили высоко над миром — над его проблемами, тревогами, мелкими и крупными неприятностями. И в глубине души, очень осторожно, почти суеверно, она пожелала, чтобы у них было больше таких вечеров. Много. Целая жизнь таких вечеров.
Она смотрела на Луна — на его красивое, живое лицо, на умные глаза, в которых всё ещё плясали искры заката, на вечно улыбающиеся губы. И думала: он ни разу не огорчил её. Ни разу не испугал, не обидел. Все годы, что она его знала, он был рядом — жизнерадостный, добрый, лёгкий, как солнечный луч, и одновременно надёжный, как скала. И от мысли, что этот человек принадлежит ей, что он здесь, что он любит её, у неё перехватывало дыхание.
Она и сама не заметила, как перебила его на полуслове.
— Лун.
— Что? — он обернулся, всё ещё с блаженной полуулыбкой.
— Мне кажется… ты… — слова застряли в горле, будто его и впрямь сдавила чья-то холодная, крепкая рука. — Ты мне… очень нравишься.
Как только последнее слово сорвалось с губ, невидимая хватка исчезла. Стало легко.
Лун вздрогнул. Лицо его на мгновение исказилось — словно она сказала нечто ужасное, чего он боялся и ждал одновременно. А потом он подался вперёд всем телом, вглядываясь в неё так, будто видел впервые.
— Что? Что ты сказала?
— Нравишься, — повторила она тише, чувствуя, как щёки заливает предательская густая краска.
— Ты… не могла бы повторить всё это… снова?
— Снова? — переспросила Сиань, совсем уже смутившись.
— Да, пожалуйста! — взмолился он, и в его голосе прозвенело что-то почти детское, беззащитное.
Она перевела дух, собралась с силами и выпалила — так, как умела только с ним:
— Мне кажется, что… ты мне… очень… нравишься, надоедливая драконья мышь!
Лун засиял. Смотрел на нее во все глаза и не мог насмотреться. А потом ему показалось, что если он сейчас же, сию секунду не поделится этим счастьем с миром, его сердце просто разорвётся от переполнявшей его радости. Он вскочил со стула, перевесился через решетчатые перила веранды и что есть сил закричал в тишину спокойного вечернего города:
— Я нравлюсь своей жене! Очень-очень нравлюсь!
Где-то далеко внизу, с тёмной уже улицы, ему засвистели и закричали в поддержку — пьяный ли гуляка, сторож ли, сама ли судьба. Лун рассмеялся и обернулся к Сиань. Глаза его горели совершенно сумасшедшим, невероятным, невыносимым счастьем.
— Лун, ты сумасшедший, — заворчала она, закатив глаза, но губы предательски дёргались в улыбке. — Совсем умом тронулся. А я знала, что так будет. Знала, что рано или поздно ты окончательно сойдёшь с ума.
— Из-за тебя, — прошептал он, шагнул к ней, рывком поднял её из-за стола и, прижав к себе крепко-крепко, начал целовать — жадно, беспорядочно, словно пытаясь вдохнуть её всю.
Немного успокоившись, он подхватил её на руки и заявил с самым серьёзным видом:
— А теперь — время основного сюрприза. Если, пока я буду спускаться по лестнице, я тебя не уроню.
— Так может быть, в этот раз лучше я тебя на ручки возьму? — спросила Сиань, и они рассмеялись — тем самым смехом, в котором больше не было ни прошлого, ни страха, только они вдвоём.