Страница 42 из 99
Глава 32. Тот, кто приносит тигра в дом
Пятая ночная стража уже сменилась, предвещая серый предрассветный час — час самых глубоких снов и самых страшных пробуждений. Именно в это время тишину покоев Ли Сиань рассекли тяжелые, не терпящие возражений шаги.
Дверь распахнулась, впуская не человека — стихию. Пахнуло дождем, влажной землей и хмельным дыханием поздней пирушки. На пороге, в распахнутом настежь ханьфу цвета лунного света, стоял Лун. Дорогой шелк был безжалостно помят, расшитые золотом драконы на вороте поникли, а у самого горла, словно насмехаясь над всей этой имперской роскошью, копошилось нечто маленькое, мокрое и безнадежно грязное.
— Сянь, — выдохнул он. Голос был хриплым от вина, но глаза, устремленные на нее, горели странным, почти болезненным огнем. — Посмотри.
Он шагнул к постели, и, бережно взяв существо в широкие ладони, протянул ей. Это был котенок. Комочек жизни, с взъерошенной шерстью, прилипшей к тельцу, и огромными, бездонно-испуганными глазами, в которых еще плескалась ночная тьма.
— Котенок? — слово сорвалось с губ Сиань даже не шепотом — выдохом. — Где…
— Там, — Лун мотнул головой в мокрую темень за окном. — Сидел под чайным кустом у самой дороги и взирал на мир с абсолютным презрением. Прямо как ты, когда я впервые принес тебе сюда книги. Я понял — он твой. Я не мог пройти мимо.
Он не спрашивал. Он ставил перед фактом, как и всегда. Но в том, как он держал это дрожащее тельце, было нечто, от чего у Сиань кольнуло под сердцем. Будто он держал не уличного котенка, а хрупкое доказательство чего-то, чего сам еще не мог выразить словами.
— Что ты будешь делать? — спросила она, глядя на грязное пятно, которое расползалось по золотому дракону.
— Не я. Мы, — поправил он твердо. — Мы должны его отмыть. И накормить.
Сиань завороженно кивнула. Впервые за долгое время она не хотела перечить. Вторжение, которое должно было ее разозлить, почему-то принесло облегчение. Служанки засуетились и исчезли, чтобы тут же вернуться с медным тазом. От воды поднимался пар, смешиваясь с ароматом своего сандалового дерева от мыла, которое Сиань с замиранием сердца протянула мужу.
Лун скинул верхний, самый грязный халат и опустился на колени прямо на циновку. Движения его крупных пальцев были до нелепости осторожны. Он окунал котенка в воду, и вода становилась серой от придорожной пыли. Он намыливал его, и в этих уверенных, почти священнодейственных жестах не было места фальши. Котенок замер, только смотрел, не мигая, доверившись силе, которая обещала тепло. Комок грязи на глазах превращался в нечто иное.
Сиань, замерев, смотрела на его руки. Те самые руки, что держали меч и яшмовую печать, сейчас распутывали колтуны, с нежностью, от которой перехватывало дыхание. И ей вдруг стало по-настоящему страшно. Страшнее, чем от крика и внезапности. Она испугалась этой простоты, с которой этот мужчина, ее муж, касался беспомощной жизни. Она боялась, что не сможет устоять перед этим, что ее сердце, как этот шелк, безвозвратно запачкается им. Но не грязью — чем-то более липким и теплым.
— Ну вот, — он поднял котенка, завернутого в сухое полотно, и зарылся лицом в чистую шерстку. — Теперь он пахнет тобой. И сандалом. И, могу поклясться, он голоден так же, как я после битвы при Уюане.
Горшочек с размятой белой рыбой появился вовремя. Пока котенок, смешно тряся головой, поглощал еду, Сиань украдкой смотрела на Луна. Профиль его в полумраке был резок, но в углу губ таяла улыбка. Эта улыбка ранила сильнее меча.
— Смотри, как ему здесь хорошо, — тихо сказал он, когда зверек наелся и Лун перенес его на шелковое покрывало ее постели. Его голос был уставшим до звона, в нем не осталось вина, только глубокая, вселенская усталость. Он гладил котенка, а тот, словно заводной механизм, свернулся в клубок и завел свою песню — тихое, вибрирующее мурлыканье, наполнившее всю комнату.
— Как мы его назовем? — спросил Лун, не поднимая глаз.
— Суэ Мао… — робко начала она, но тут же осеклась. — Или Сяо Бай?
— Сяо Бай… — повторил он, смакуя имя. — Маленький белый… Но он вырастет. Может, Юнь Туань? Облачный комочек, который прибился к нам из грозы? Или… — в его глазах сверкнула прежняя дерзость, — Бай Ху. Белый Тигр Запада. Ах, нет, — он поморщился, словно от боли, и потер переносицу. — Прости. Тигров в этом доме больше не будет.
Тень упала на его лицо и он замолчал. Сиань поняла, что он думает о прошлом. О боли, которую причинил другой тигр императорской крови. Чтобы разбить эту тишину, она мягко, впервые за вечер взяв инициативу в свои руки, сказала:
— Пусть утром его назовет Вэй. Полагаю, это все-таки будет его подопечный.
— Как скажешь, — ответил Лун. — Утром.
Эти два слова легли между ними, как тяжелый камень, завершающий кладку. В них не было уступки. Было доверие. Право решать, которое он безоговорочно отдавал ей.
Он тяжело поднялся, разминая затекшие ноги, и тут тишина лопнула внутри Сиань ледяной волной. Он уйдет. Сейчас он уйдет в свои холодные покои, а она останется здесь с этой вибрирующей пустотой.
— Лун, подожди.
Слова вырвались сами. Ей показалось, что ледяная рука сдавила горло, не давая дышать. Она посмотрела на его измазанный, мокрый халат, на пятно на колене. Повод. Нужен был повод, за который не стыдно.
— У меня никогда не было никого… такого маленького. Что, если он проснется ночью? Я не знаю, что делать. — Она сглотнула колючий ком. — Ты… может быть, ты останешься? На всякий случай. Только… — она отвела взгляд, чувствуя, как горят щеки, — только сними испачканный халат. Он мокрый.
Сердце колотилось где-то у висков. «Супружеские отношения всё портят». Эту мантру она повторяла себе день за днем. Близость — это потеря себя, потеря контроля, боль. Но сейчас она боялась другого — что он уйдет. И этот страх перевесил первый.
Лун замер. Он смотрел на ее опущенную голову, на тонкие пальцы, нервно теребящие край одеяла. Он всё понял. Не про халат. Он понял цену этой просьбы. Медленно, словно боясь спугнуть дикого зверька, он стянул с плеч тяжелый шелк и он с тихим шелестом упал на пол.
Она не смотрела на него. Дрожащими руками достала из шкафа еще одну подушку и протянула ему. Затем аккуратно, двумя ладонями, взяла спящий пушистый комочек, который был теплее печки, и переложила на середину постели, отворачивая для мужа угол одеяла. Жест был красноречивее любых признаний.
Лун взял подушку. Их пальцы не соприкоснулись. Он лег на самый край, на спину, прямой, как струна, и замер. Расстояние между ними было выверенным до мелочей — ни на цунь ближе, чем она могла выдержать.