Страница 37 из 99
Глава 28. О том, как богиня-жаба смирилась с драконьей мышью
Однако что бы ни говорила себе Сиань, время и отношение Луна к ней неуклонно её меняли. Перемены эти были тихими, почти незаметными — как весенний лёд, что подтаивает не с грохотом, а с едва слышным потрескиванием. Менялось её восприятие своего нового положения и всех обстоятельств, в которых она оказалась. Ей пришлось осознать своё место и новые роли в этой неожиданно сложившейся семье, и осознание это давалось нелегко, но и не было столь мучительным, как она ожидала.
Лун оказался терпеливым и понимающим мужем. Но самое главное — он был верен своему слову. Даже самому мимолётному, даже брошенному вскользь, за которым другой не уследил бы. Подобно самой Сиань, он не видел смысла во лжи — не из высоких моральных принципов, а из той спокойной, почти ленивой убеждённости, что правда всегда проще. Осознав это, она начала постепенно прислушиваться к нему и — осторожно, шаг за шагом, как ступают по тонкому льду, — доверять.
Когда её плоский, тренированный живот начал округляться, Лун стал называть её не иначе как «моя маленькая богиня-жаба», ссылаясь на трёхлапую жабу — древний символ богатства и плодородия. Это выводило её из себя каждый раз, и каждый раз он с неизменным умилением наблюдал за её реакцией, принимал все её капризы с такой готовностью, будто она оказывала ему величайшую честь, просто позволяя о себе заботиться, и постоянно спрашивал о её желаниях. Она в ответ называла его «надоедливой драконьей мышью» и отвечала, что больше всего на свете хочет, чтобы он наконец оставил её в покое. Но в голосе её уже не было прежней стали, и он это слышал.
Он смирился с тем, что она не видела и не желала видеть в нём мужчину, и не позволял себе ничего лишнего — лишь каждый вечер, перед сном, приходил поцеловать её в лоб. Это стало их ритуалом, тихим и нерушимым, как смена дня и ночи.
Он также не возражал против её дружбы с офицером Чжоу и лично передал тому приглашение в поместье, когда жена немного освоилась. Визиты офицера помогали Сиань отвлекаться от тяжёлых мыслей. Она вновь начала подшучивать над ним и болтать о пустяках, словно с лучшей подругой. Лун не удивлялся этому, зная, что Сиань выросла среди юношей и не вела дружбы ни с кем, кроме них.
Но однажды, сидя у окна после ухода офицера Чжоу, она вдруг поймала себя на мысли, которая поразила её до глубины души. Далеко не с ним ей было легче всего. На любые темы, по любым вопросам и с любыми мыслями — самыми глупыми и самыми горькими, — проще и естественнее ей было разговаривать с собственным мужем. Он делал это с такой простотой, искренностью и лёгкостью, что стал ей даже ближе, чем офицер Чжоу. И настал момент, когда она перестала спрашивать его, не безумец ли он, и раздражённо закатывать глаза на предложения и вопросы, прежде казавшиеся неуместными.
Спустя несколько месяцев после первого визита, по неизвестным Сиань причинам, между офицером и Луном что-то разладилось, и его визиты прекратились. Лун объяснил ей это занятостью офицера в связи с неспокойной обстановкой на границе. Она ему не поверила, но все её дальнейшие расспросы Лун мягко, но настойчиво игнорировал, и вскоре она перестала спрашивать, приняв это как очередную данность их странной, но уже не чужой ей жизни.
Царство Вэй продолжало осаждать приграничные города царства Чу, и конца этой войны не было видно. Где-то там, за стенами поместья, гремели битвы, и мир, который она когда-то знала, всё ещё рушился.
Но здесь, в тишине хорошо охраняемого и богатого поместья, она впервые за долгое время позволила себе не думать о войне. Хотя бы на один вечер.