Страница 35 из 99
Глава 27. Тактика отложенного поцелуя, или Искусство ранить самолюбие
Прошло ещё несколько недель, в каждую минуту которых Сиань заставляла себя привыкать и смиряться с новой реальностью. Она выходила на тренировки каждое утро и в тот день утренний воздух был по-особому чист и звонок, а иней, словно серебряная пыль, покрывал голые ветви плакучих ив.
Движения её меча были отточенными и яростными, киноварный шёлк мужского платья взвивался в морозном воздухе. Она рубила не воздух — она рубила свои мысли, свою тоску, свою пленённую волю и прекрасно отдавала себе в этом отчёт.
Удар. Ещё удар. Клинок рассекал тишину, и в этом было что-то очищающее — словно с каждым взмахом она сбрасывала с плеч ещё один слой непроглядной, удушающей тоски. Ей почти удалось погрузиться в привычный транс боя, когда у одной из ближайших арок мелькнула тень.
Высокая фигура в светло-голубом ханьфу, отороченном мехом. Ван Лун стоял, прислонившись к столбу, и смотрел на неё с той самой непринуждённой улыбкой, которая всегда будила в ней желание запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Или острым.
— Продолжай, не обращай на меня внимания, — сказал он с лёгкой усмешкой, поведя плечом с той неуловимой грацией, с какой лебедь поправляет и без того идеально лежащие перья.
Но его присутствие все равно висело в воздухе плотным туманом, нарушая её уединение.
Она попыталась игнорировать его и удвоила ярость ударов. Клинок свистел, разрубая морозный воздух, но она чувствовала на себе его взгляд — спокойный, изучающий, никуда не торопящийся. Когда она наконец закончила, тяжело дыша, он мягко захлопал в ладоши.
— Великолепно. Но тренировка без противника — что небо без звёзд. Не хочешь поединок?
Она метнула в него колкий взгляд.
— С какой стати?
— На интерес. — Его глаза блеснули азартом. — Если выиграю я, получу один твой поцелуй. Всего один. Если выиграешь ты… я буду платить тебе сто серебряных монет в месяц за работу в моей книжной лавке. Справедливо?
Сто серебряных в месяц — сумма, дарующая независимость. В будущем. В будущем без него. Искушение было велико, а его самоуверенность — невыносима. Сиань взвесила меч в руке, чувствуя, как внутри закипает знакомый боевой азарт.
— Хорошо, — бросила она, перехватив клинок поудобнее. — Справедливо.
— Маленькая, алчущая богатства женщина! Никакой добродетели! — усмехнулся он и, не взяв оружия, принял боевую стойку.
Поединок начался.
Сиань атаковала с той самой яростью, что копилась в ней неделями. Она видела в нём не мужа, а врага, тюремщика, причину всей своей боли. Её клинок свистел, описывая смертоносные дуги, но Ван Лун ускользал от удара с кошачьей грацией, используя лишь ладони и предплечья, чтобы отражать удары. Он не атаковал, лишь защищался, изучая её, читая её стиль как открытый свиток.
— Ты злишься, Сянь, — заметил он, легко отскакивая от удара в голову. — Гнев затуманивает твой разум. Разве тебя так учили?
Она скрипнула зубами, но атаку не прервала, заставляя его отступать. Их танец смерти и ярости переместился с утрамбованной земли на резные ступени веранды. Деревянные доски гулко заскрипели под их ногами. Она уже дышала чаще, а он, казалось, лишь разогрелся. Её сила, не подкреплённая внутренним спокойствием, начинала иссякать — как вода утекает сквозь пальцы.
И вот, отступив на узкую веранду, она на мгновение потеряла равновесие. Этого было достаточно. Ван Лун рванулся вперёд, и вместо грубого захвата плавно, почти неумолимо прижал её к резной колонне павильона. Одна его рука легко, но крепко зафиксировала её запястья с мечом над головой, а вторая легла ей на спину, прижимая к себе так близко, что она почувствовала жар его тела сквозь все слои одежды.
Она замерла. Сердце гулко стучало в ушах, заглушая все остальные звуки. Его лицо оказалось так близко, что она увидела золотистые искры в его светло-карих глазах — те самые, что обычно были скрыты вечной насмешкой. Его дыхание, ровное и горячее, коснулось её губ. Она зажмурилась, готовясь к унижению, к этому «выигранному» поцелую. Тело напряглось в ожидании.
Но поцелуй не последовал.
Вместо этого он медленно, почти с нежностью, провёл свободной рукой по её спине, потом вдоль её бока — от талии до груди, ощущая её напряжение. А затем, так же медленно, отпустил её запястья и отступил на шаг, вдруг дав ей полную свободу.
— Я попрошу вернуть свой выигрыш позже, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни торжества. — Сейчас ... я не хочу.
И, развернувшись, сошёл с веранды тем же безмятежным шагом, каким и появился.
Сиань осталась стоять, прислонившись к колонне. На запястьях всё ещё горел жар его пальцев, а на талии — призрачное прикосновение его ладони. Гнев, только что кипевший в крови, вдруг сменился оглушительным, звенящим удивление: «Что это ещё за игры такие? Что значит — позже? Что значит — не хочу?!»
Вечером того же дня, лёжа в постели и глядя в тёмный потолок, она вдруг ощутила в груди обидную, саднящую пустоту. Он не захотел. Эта мысль жалила больнее, чем любое оскорбление. Её женское самолюбие, та самая гордость, что заставляла её держаться все эти недели, была ранена в самое сердце. Она перевернулась на бок, стиснула край одеяла и заставила себя закрыть глаза, но сон не шёл.
С того дня что-то в её отношении к нему начало очень медленно меняться.
Теперь, когда он проходил по двору, её мимолётный взгляд невольно выхватывал ширину его плеч, уверенную осанку и силу, скрытую в плавных, почти ленивых движениях. Поймав себя на этом, она раздражённо закатывала глаза и отворачивалась, но через минуту снова ловила себя на том, что прислушивается — к его шагам, к звуку его голоса, доносящемуся из-за стены.
Однажды за ужином с приехавшим их навестить господином Ван Сюэ их пальцы случайно соприкоснулись, когда Лун передавал ей чашу с чаем. Она тут же отдёрнула руку, будто обожглась, и вскоре удалилась в свои покои под предлогом внезапной усталости.
В другой раз, придя к нему по какому-то делу в кабинет и застав его спящим над развёрнутым свитком, она на секунду задержала взгляд на его лице, лишённом привычной маски иронии. Тени от длинных ресниц лежали на скулах, дыхание было ровным и тихим. Но едва он пошевелился, она, пылая от стыда за свою минутную слабость, выскользнула из комнаты, ругая себя на чём свет стоит.
Она с жестокостью палача одёргивала себя, хоть и давала себе слово со временем стать ему хорошей женой. Обещание разлюбить принца она держала железной хваткой. Каждую мысль о нём встречала холодным и твёрдым: «Я не люблю его. Он оставил меня».