Страница 28 из 99
Глава 22. Глава о красных шелках, скрывающих слезы, и белом снеге, заметающем прошлое
На следующий день были готовы подарки невесте. Сундуки ломились от шёлка, украшений и драгоценностей, и слуги сбивались с ног, расставляя их в отведённых покоях. Отец Ван Луна, господин Ван Сюэ, давно мечтавший женить сына, не один год собирал свадебные дары для будущей невестки, так что особых проблем с ними не возникло. Узнав о характере избранницы сына побольше, он лишь хмыкнул в седые усы и доложил в сундуки пару роскошных, украшенных драгоценными камнями ножей и изящный, но грозный меч им в комплект.
Сиань эти подарки не тронули. Но когда Ван Лун вечером накануне свадьбы спросил её о впечатлениях, она сдержанно поблагодарила его, разглядывая свои ладони. Потом подняла на него холодный взгляд, в котором не было ни радости, ни волнения, — лишь тяжёлая, сосредоточенная мысль.
— Господин Ван, — тихо, но чётко произнесла она, — я хочу попросить вас о другом. Мне нужно, чтобы вы достоверно выяснили, кто сообщил принцу Ки моё местонахождение. Кто на самом деле был автором тех писем. И кто посодействовал проникновению принца Ки и сотни его воинов на территорию царства Чу.
Она сделала паузу, давая ему осознать вес своих слов.
— Это ведь государственная измена? Я права?
— Да, Сянь, — тихо подтвердил он, и в голосе его не было и тени обычной насмешливости. — Это измена. И кара за неё — смерть.
В наступившей тишине он мысленно вознёс мольбу всем небесным покровителям, чтобы в этом предательстве не оказалась замешана его собственная сестра.
Рассвет дня свадьбы встретил столицу густым, беззвучным снегопадом. Ли Сиань, превращённая в марионетку в руках служанок, стояла недвижимо, уставившись остановившимся взглядом в огромное окно, за которым кружились в немом танце белые хлопья. Её облачали в многослойное красное свадебное платье, тяжёлое и колючее от золотого шитья, — будто в доспехи для неведомой битвы, в которой она уже проиграла.
Она безропотно позволила уложить волосы в высокую, тугую башню, впивавшуюся в кожу головы серебряными шпильками. Но когда служанки с ритуальными поклонами приблизились с бритвой и густым белилом, дабы исполнить древние обряды — сбрить пушок с лица и забелить кожу до мертвенной белизны, — внутри неё что-то надломилось. Не протест, нет. Просто мгновенное, острое понимание: ещё секунда — и от неё не останется ничего. Даже собственного лица.
— Довольно, — прозвучал её голос, тихий, но не допускающий возражений.
Это был первый и последний островок её контроля над своей судьбой в бушующем море чужих ритуалов.
Отчаявшись сделать всё как положено, строптивую невесту наконец погрузили в свадебный паланкин и повезли к залу, где её уже встречал жених, успевший раз двадцать подумать, что невеста сбежала. После ещё ряда бесконечных и раздражающих церемоний настал момент взяться за руки и подняться по высокой лестнице к ожидавшему их наверху отцу жениха.
И здесь Сиань потерпела сокрушительное поражение.
Её воля, собранная в тугой комок, рассыпалась в прах. Рука не повиновалась, оставаясь тяжёлым и безжизненным предметом. Она сразу вспомнила все свои кошмары, связанные с этой лестницей: как они прекратились после их с принцем поездки в домик на горе и как возобновились снова, когда он её оставил. Теперь кошмар материализовался, и она не могла заставить себя сделать решающий шаг — протянуть руку и начать это мучительное восхождение.
Голос Луна где-то рядом был лишь далёким гулом. Её накрыла волна слепой, животной паники. Руки и ноги одеревенели, сердце колотилось где-то в горле, а по щекам, скрытым под покрывалом, текли беззвучные, горькие слёзы. Впервые она возблагодарила небеса за эту душную, непроницаемую накидку, скрывавшую её позор от чужих глаз.
«И
он
не должен об этом узнать, — пронеслось в голове. —
Ему
не должны доложить, что я не могла подняться…»
И этот страх — страх показаться слабой перед принцем — заставил её сделать над собой нечеловеческое усилие. Она резко протянула руку и, едва пальцы коснулись пальцев Луна, вцепилась в них с такой силой, будто он был единственной опорой над пропастью. Ноги были ватными, и каждый шаг по ступеням давался ценой невероятного напряжения воли.
Перед тем как объявить их мужем и женой, с неё сняли накидку. Сиань заставила мышцы лица изображать что-то хотя бы отдалённо напоминающее улыбку. Она должна была выглядеть счастливой. Она не могла позволить, чтобы ему доложили о несчастной невесте.
Вся оставшаяся церемония прошла для неё как в тумане. На груди лежала невыносимая тяжесть — та самая могильная плита, о которой она в шутку просила принца при их первой встрече. И когда поднесли чаши с вином для ритуального питья за будущее счастье, вместо того чтобы лишь смочить губы, как того требовали приличия, она один за другим осушила их все, пытаясь затопить в хмельном тумане адскую боль в груди и леденящее отчаяние.
Жених сначала снисходительно наблюдал за этим безобразием, а потом наклонился к ней и прошептал:
— Сянь, тебе не нужно напиваться, если ты боишься, что я приду к тебе сегодня как муж. Я выполню своё обещание. Мы уже скоро пойдём к столу - тебе надо поесть.
— Я ничего не боюсь, — ответила она с вызовом, не глядя на него.
— Ты смелая девочка. И я уверен, что однажды ты сама ко мне придёшь.
— Всенепременно! Как только луна с солнцем местами поменяются!
— А разве они уже не поменялись местами? — спросил Лун серьёзно, и что-то в его тоне заставило её замереть. Но он уже отвернулся, лучезарно улыбаясь кому-то из поздравляющих их гостей.
В этот момент она почему-то вспомнила, как резко изменилось его лицо — и весь он сам — в то утро в лечебнице, когда он узнал, что принц подарил ей такую же печать-тигра, как и у его сестры. И запоздало осознала, что на самом деле совершенно его не знает.
Вечером, в роскошной свадебной карете, увозящей их в покои для первой брачной ночи, Сиань ехала, всю дорогу отвернувшись к окну.
За окном кареты мир застыл. Снег падал густо и беззвучно, словно погребая под собой все краски и звуки. Деревья стояли чёрными, обугленными скелетами, простирая голые ветви к свинцовому небу, — немые свидетели её одиночества. Воздух был холодным и острым, как лезвие, и каждый вдох, которым Сиань пыталась взять себя в руки, обжигал её изнутри, наполняя лёгкие не свежестью, а тоской и осознанием того, что свершилось необратимое.