Страница 26 из 34
— Подождите… — моё внимание привлекла стеклянная колба с прозрачной жидкостью. Внутри, едва уловимо мерцая, плавали такие же частицы. Невооружённым глазом их было почти не разглядеть. — Они ещё меньше… Нано-магниты. И они… — я увидела вторую голограмму, модель позвоночного диска. Частицы концентрировались в области микротрещины, образуя динамичную, живую сетку. — Они катализировали процесс регенерации. Не просто доставляют препарат, а… становятся каркасом для заживления на клеточном уровне.
Я замолчала, поражённая — не грандиозностью, а той изящной простотой, что скрывала за собой невероятную сложность идеи. Потом снова взглянула на Ивана.
— Это… для людей? Для всех нас, с нашими… особенностями? Чтобы лечить причину, а не носить внешний костыль всю жизнь?
— Да, а теперь посмотри сюда, — он провёл рукой в воздухе, появилась ещё одна голограмма. — Это структура нашего вируса, которая…
— Лишила нас возможности ходить, я понимаю. — Я жадно изучала схемы.
— Да, мы выяснили, что он не просто повредил нас. Но он остался в нас навсегда. Как ты, может, помнишь, был по истории Вирус Иммунодефицита Человека? Который не могли истребить из-за его сложной структуры.
— Конечно, помню, но его вроде победили к 2030-му году, с помощью одного донора, — я посмотрела на профессора внимательнее. — Нашли реципиентов и идеального донора и внутри этого человека создали не просто блокатор вируса, а вакцину побеждающую его.
Иван улыбнулся:
— Ты точно не пропускала мои лекции. — Он одобрительно кивнул. — Сейчас мы сделали то же самое.
Я задумалась о процессе не отводя взгляд от схем.
Тишину лаборатории нарушало лишь размеренное гудение оборудования. Я сидела в коляске, всё ещё ощущая непривычную, свинцовую тяжесть в теле. Но мысли мои были уже там, в этой светящейся голограмме. В будущем, где, возможно, не нужны будут эти ажурные каркасы и бесшумные коляски. Где исцеление будет тихим, невидимым процессом изнутри. Где люди не будут знать, что такое жить в ожидании следующего сбоя.
— Это… будущее, — выдохнула я с тихим, почти благоговейным восхищением.
— Наше с тобой едва ли. Но их, следующих детей, это вполне возможно, — его слова прорезали воздух со спокойной, учёной прямотой. В этот момент сканер издал короткий писк и замер.
— Диагностика завершена, — я перевела взгляд на металлический ящик, где лежала часть меня.
— Да, — профессор медленно отошёл к центральному терминалу.
— Постойте… Почему, едва ли? — не удержалась я.
— Потому что процесс, если мы его когда-нибудь доведём до ума, будет работать на пластичных, формирующихся тканях. На детских. Наши же скелеты… — он взглянул на меня поверх очков, и в его глазах читалась не жестокость, а усталая ясность биолога, — наши скелеты и нервные пути уже давно сформировались и зафиксировались в своём состоянии. Мы, увы, закостенели в прямом и переносном смысле.
— Закостенели — это не совсем научный термин, — попыталась я пошутить, подъезжая ближе, но голос дрогнул. — Но даже если это будущее только для следующего поколения… даже если они будут жить, как жили люди сто лет назад… это ведь всё равно потрясающе?
— Конечно. Ещё бы нам разрешили… — он начал, но резко оборвал себя на полуслове, будто наткнувшись на невидимую стену. Его взгляд прилип к данным с моего корсета, выведенным на большой экран. — Что ты здесь видишь?
— Профессор, вы переводите тему? — спросила я с кривой улыбкой.
— Вот когда официально устроишься в нашу лабораторию, тогда и поговорим о запретных темах. А сейчас сосредоточься. Что ты видишь? Где узел проблемы?
Я вздохнула и придвинулась вплотную, заставив себя переключиться. Передо мной парило объёмное изображение моего корсета, медленно вращающееся в воздухе. Я протянула руку, коснулась сенсорной панели и начала вращать модель, вглядываясь в переплетение силовых линий и энергетических потоков.
— Я не вижу явной неисправности, — наконец сказала я, отводя руку от голограммы.
— И я, — сухо и задумчиво согласился он. Его взгляд был прикован к мерцающим линиям данных. — Значит, проблема, скорее всего…
— …в моих магнитах, — договорила я за него, чувствуя, как в животе холодеет. Отказ имплантов вдоль позвоночника, это уже не поломка корсета, а медицинский случай. Личное. Сокровенное.
— Будем искать причину, — он выдохнул, стирая голограмму с резким движением руки. — Запущу углублённую диагностику. А тебе пока стоит… — он скривил губы, будто пробуя что-то кислое, — поехать и предупредить своего отца о задержке.
— Профессор, а почему вы его недолюбливаете? — вопрос вырвался сам, нарушая негласное табу. Я всегда чувствовала это лёгкое, но упругое напряжение между ними. — Вы же в молодости преподавали у него. И с мамой, я слышала, вы хорошо общались.
Иван-Константин замер на секунду, его пальцы застыли над сенсорной панелью. Затем он медленно обернулся, и его лицо снова стало маской учёного — такой вежливой и непроницаемой.
— Давай так: ты скажешь ему, что задержишься часа на два или три. А здесь мы потом обсудим что-то более интересное, чем старые истории, — он мягко, но неумолимо направил мою коляску к другой двери, ведущей не к служебному лифту, а в коридор. — И я никак не… отношусь к твоему отцу. Я — учёный. Он — политик. Наши пути просто разошлись. Не придумывай лишнего, ладно?
— Хорошо, — тихо согласилась я, пропуская мимо ушей его заверения.
«Когда-нибудь, — пронеслось у меня в голове, пока двери тихо смыкались, скрывая его фигуру, — я всё-таки узнаю, что между вами произошло на самом деле».
Я выкатилась из лаборатории, и меня будто проглотил длинный стеклянный тоннель. Коридор был прозрачным со всех сторон — и стены, и даже пол под воздушной подушкой моей коляски. Свет лился отовсюду, заливая всё мягким сиянием. Подо мной, внизу, открывался огромный, светлый холл института, и люди в нём с этой высоты казались маленькими, плавно движущимися фигурками, будто в аквариуме.
Каждый раз, когда я здесь оказывалась, меня охватывало тихое восхищение. Этот институт был не просто зданием, он казался порталом в то будущее, о котором я мечтала. Настоящее, честное, светлое. И сейчас, скользя по этому хрустальному коридору, я чувствовала, как внутри зажигается та же самая, знакомая надежда. Здесь всё было возможно. Здесь не было лжи.