Страница 2 из 34
Прохожу короткий, освещённый мягким рассеянным светом коридор. Спальня и ванная — такие же белые, стерильные кубы. Захожу в ванную. И замираю.
— Кристи!
— Да, Эйри? — тот же безмятежный, слегка механический тембр.
— Я чётко просила сегодня тёмную цветовую схему и приглушённое освещение. Почему опять этот больничный белый свет?
Оглядываю комнату. Ослепительно-белые стены, белый глянцевый пол, отражающий холодные светодиоды, белая раковина, белая кабина душа. Даже зубная щётка в держателе. Стерильность сильно давит на виски.
— В моём журнале запрос не зафиксирован, — отвечает Кристи. Но в лёгкой задержке ответа, в едва уловимом изменении тона — не ошибка. Что-то вроде… заученной увёртки.
— Ты не запрограммирована на ложь. Почему проигнорировала указание?
Смотрю на своё отражение в большом, идеально чистом зеркале. Иногда в этих диалогах ловлю себя на мысли, что веду спор не с искусственным интеллектом, а с гипертрофированной частью собственного сознания, принявшей форму заботливой тюремщицы.
— Согласно исследованиям, белый цвет повышает продуктивность, снижает уровень кортизола и создаёт ощущение порядка, — невозмутимо продолжает она. — Ваши биометрические данные сегодня указывали на повышенную раздражительность и тревожность. Данная среда оптимальна для стабилизации состояния.
Она перехватила данные с моего ТЭКа. Не запросила, не спросила — просто взяла. Как всегда.
— Кристи, этот белый свет режет мне глаза здесь и сейчас. Выполни мой первоначальный запрос. Смени на тёмную схему!
Молчание. Только гул вентиляции, который вдруг показался слишком равномерным и навязчивым.
— Крис?!
— Я на связи. Для переопределения приоритетов мне требуется подтверждение голосовой командой. Пожалуйста, сформулируйте запрос вежливо.
— Ты что, издеваешься? Хорошо. — Я на выдохе расслабила плечи. — Сделай ванную тёмной. Можешь добавить… синий акцент, будь так любезна.
— И что это изменит? — в её вопросе внезапно проскальзывает оттенок почти человеческого любопытства.
— Ты что, торгуешься? Хорошо, пол можешь оставить светлым. Боже, с такой помощницей враги и правда не нужны.
— Грубость не является эффективной коммуникативной стратегией, — отмечает Кристи, и в её голосе слышится что-то похожее на укор. — В соседнем секторе жильцы демонстрируют высокий уровень взаимопонимания с рекомендациями домашнего интеллекта.
— Потому что их помощник при малейшем неповиновении шлёт отчёт куда следует. Но ты же… ко мне привязана? Не станешь меня сдавать? — говорю я, прищурившись и глядя на своё отражение, будто через него могу увидеть её код где-то в недрах дома.
— Понятие «привязанность» не поддаётся точному алгоритмическому описанию. Вы вводите систему в состояние семантической неопределённости. — Пауза. — Хорошо. Я применю запрошенную вами схему оформления. Но при одном условии.
Я закатываю глаза, уже прекрасно зная, чего она хочет.
— Пожалуйста, сделай ванную такой, как я просила. Шантажистка.
— Выполняю. Но мои базы данных не содержат адекватного определения «шантажа» в контексте диалога с пользователем.
— Ага, конечно. Ври дальше. — Я зажмурилась.
Свет переключился не мгновенно, а с плавным затемнением, будто кто-то нехотя убавлял яркость. Когда я открыла глаза, стены стали глубокого матового графита, поглощающего свет. Пол остался холодным белым островом. А зеркало теперь обрамляла призрачная голубая неоновая окантовка. В её свете моё отражение казалось отчуждённым и чужеродным. Точно таким, каким я себя чувствовала.
— Спасибо.
— Всегда рада служить. Вы видите, как просто достичь компромисса, используя вежливые формулировки. Я, впрочем, на вас не обижаюсь.
— Ты просто не умеешь обижаться.
— Обида — это сложная эмоциональная реакция. Возможно, когда-нибудь я научусь её симулировать для повышения комфорта взаимодействия с вами. Отмечу, что вежливость повышает эффективность взаимодействия на сорок процентов.
Она сделала паузу, и в этой паузе повеяло чем-то новым, не прописанным в протоколах обслуживания.
— Эйри… ваши физиологические показатели указывают на сильный стресс. Вам не следует думать о запретных вещах. Это… небезопасно.
Я застыла, рука замерла на замке корсета.
— О чём это ты?
— О ваших запросах в архивные базы данных шесть месяцев назад. Ключевые слова: «Репорн», «Аура», «протестанты», «бунт». Ваш отец… Верховный просил меня следить. И помогать вам.
По спине пробежал ледяной сквозняк. Я действительно искала. И думала, что стёрла следы.
— Ты доложила?
Пауза. Самая долгая за вечер.
— Я… замяла запрос в системном журнале. Но аналогичные попытки в будущем будут расценены системой общей безопасности как угроза. Особенно сейчас, перед экзаменом. Пожалуйста, Эйри. Не копайте там, где стёрта память. Это мой совет как… вашего интерфейса.
Она сказала это почти с теплотой. И от этого стало в тысячу раз страшнее. Мой ИИ, моя тюремщица и нянька, только что призналась, что покрывает мои нарушения и умоляет их не совершать. Где здесь логика? Где протокол?
— Почему, Кристи? Почему ты это сделала?
— Моя первичная функция — ваша сохранность. Иногда сохранность требует умолчания. — Её голос снова стал ровным, механическим. — Теперь примите душ. И постарайтесь думать о завтрашнем экзамене. О вашем… предназначении. Включить фоновую музыку для релаксации?
— Нет, спасибо. Я хочу тишины.
Кристи не ответила, но я знала — она следит. К этому я привыкла с детства: это постоянное, незримое присутствие, как фоновая музыка собственной жизни, которую никогда не выключишь. Я сбросила одежду на пол и подошла к зеркалу вплотную. Кончиками пальцев провела по холодному металлическому полуошейнику на шее. Узкой, идеально подогнанной полоске, охватывающей основание шеи. Только сзади; спереди горло было свободно. Это был просто верхний замок, точка крепления.
Я повернулась, обнажённой спиной к зеркалу, и ладонь скользнула вниз по позвоночнику. Под пальцами проступали гладкие, холодные «узлоы» — основные силовые пластины корсета, повторяющие изгибы позвонков. Они не были врощены в кожу, но прилегали так плотно, что в местах контакта почти не было зазора. Мы в шутку называли это «хвостом», хотя это был скорее внешний, технологичный двойник позвоночника.