Страница 11 из 34
— Ну что, просветишь нас? — спросил преподаватель.
Спина передо мной слегка напряглась. Парень заговорил, не оборачиваясь. Голос его был спокойным, размеренным, но в ровном тембре слышалось глухое, внутреннее напряжение.
— Вы правы, бунт затронул многих. Но люди просто устали быть рабами идеологии.
— Можно подробнее? И, желательно, опираясь на факты, а не на эмоции.
— Хорошо. Система образования, как справедливо отметила моя однокурсница, — он слегка повёл плечом в мою сторону, даже не оглядываясь, — для пятидесятых и шестидесятых была идеальным выходом. Когда мир потерял смысл. Но к 2110-му она превратилась в машину по производству винтиков. Рабочий день длился более шестнадцати часов. Дети шли в школу с четырёх лет. Да, ранний выпуск, быстрое распределение… но с одиннадцати лет учебный день длился пятнадцать часов. Бунт пошёл от бессилия. Многие до сих пор ждали обещанных корсетов, живя в боли. Они решили, что правительство пора сдвинуть. Попробовать новый подход.
— И к чему привёл этот… поступок? — преподаватель произнёс последнее слово с мягкой, опасной ясностью.
Мускулистая спина впереди распрямилась ещё больше.
— Были жертвы. Но были и изменения. Первым нападением был театр, где было слишком много верхушки власти. С этого момента и считается начало бунта. Они просто хотели изменений.
— Захват власти, подвергать людей опасности ради амбиций — это не изменения. Это преступление против системы.
— Система выросла с трёх Верховных до семи. Голосов стало больше. Рабочий день сократили. Медицина стала уделять внимание не только выживанию, но и качеству жизни. — Говорил он методично, словно зачитывал сводку. С каждым его словом я видела, как преподаватель, стоящий сбоку, сжимает планшет, и вена на его виске начинает отчётливо пульсировать. — Больше нет ползающих в грязи. Только корсетчики и колясочники. Так что да, последствия есть. Пусть переворота и не случилось. Но ведь никто не знает, что будет дальше.
Последнюю фразу он произнёс тише, и его плечи слегка опустились, будто сбросив невидимый груз.
В этот момент у каждого в ухе, включая преподавателя, прозвучал ровный, безличный голос системы:
— Урок завершён. До следующего занятия — пятиминутный перерыв для восстановления когнитивных функций.
Преподаватель замер, сжав губы. Спор был прерван на самом интересном месте, автоматически, по расписанию. Он больше не стал комментировать. Только обвёл взглядом аудиторию, и его лицо снова стало профессионально-нейтральным.
— Многие из вас сегодня сдают выпускной экзамен. Желаю удачи и… успешного трудоустройства. Остальным, до встречи через месяц.
На этих словах преподаватель развернулся и направился к своему столу. Я осталась стоять, чувствуя, как напряжение последнего спора медленно рассеивается в тишине аудитории.
Мысленно я вернулась к тому парню. Что двигало им, когда он так открыто, почти вызывающе высказывался? В нашем мире не принято так громко говорить о 2123-м. Эта дата — как шрам, который все видят, но стараются не трогать. Он всё сдвинул. Возможно, даже… мама была бы жива, если бы не те события.
Но времени на раздумья не было. Нужно было перемещаться на следующий урок — «Внешняя безопасность». Занятие прошло на удивление монотонно, даже скучно, но образ того парня с его старой коляской и спокойным, упрямым голосом так и не выходил из головы. Что-то в его тоне, в самой дерзости такого открытого высказывания, вызывало глухую, необъяснимую тревогу.
Потом были «Кибербезопасность» и «Контроль ИИ», где нас снова учили, где грань между помощью и надзором. Затем «Политика и основы системной стабильности». Всё как всегда, но сегодня информация словно проскальзывала мимо сознания, не задерживаясь.
И наконец, настал долгожданный перерыв на обед. Я не позавтракала как следует, и ТЭК каждые полчаса настойчиво напоминал о низком уровне глюкозы, белка и общем энергетическом спаде. Эти тихие, но навязчивые уведомления в ухе действовали на нервы. Интересно, почему сегодняшний день кажется таким… расслабленным? Может, потому что он действительно последний в этой бесконечной череде учёбы?
Мы договорились встретиться со Сферой в столовой. По её последнему сообщению чувствовалось, что она чем-то расстроена. Я быстро собрала вещи и выскользнула из аудитории.
Дальше начался привычный маршрут-квест: спуститься на первый этаж, пройти весь центральный холл, свернуть к боковой лестнице, подняться на второй, пересечь весь длинный коридор налево, найти предпоследнюю дверь, за ней — снова спуск на первый. Бег по этим безликим, знакомым до тошноты переходам.
И вот, последний поворот. Я толкнула тяжёлую дверь.
И попала в другой мир.
Столовая встретила меня тихим, почти медитативным гулом. Пространство, залитое мягким светом из панорамных окон, казалось, замерло в ожидании предобеденного затишья. Круглые столы, похожие на гигантские карамельные пуговицы, стояли в живописном беспорядке: одни уютно прижались к стенам, другие бесстрашно царапали блестящий пол в центре зала, словно утверждая своё право на одиночество. Стены… они были как белый холст, на который какой-то гигантский, слегка безумный ребёнок вылил целые вёдра чистого цвета: малиновый, солнечно-жёлтый, лазурный. Краски не сливались, а жили своей жизнью: яркими, дерзкими пятнами, не признающими ни линий, ни границ. Это был взрыв оптимизма, застывший в прошлом веке.
Над главным проходом парило, медленно вращаясь, гигантское голографическое меню. Буквы, составленные из сияющих частиц, предлагали: «Суп-конструктор на основе водорослей», «Синтезированные котлеты с 18 вкусами» и «Десерт “Ностальгия” — вкус, который вы не помните». Пульсирующие иконки мигали с ленивой периодичностью метронома.
Людей было мало. Горстка корсетчиков стояла у высоких стоек у окна. За одним из столов тихо беседовала пара в колясках. Тишину нарушало лишь нежное жужжание и мягкие щелчки. По залу, подобно послушным, но несколько инопланетным жукам, двигались роботы-раздатчики на низких, бесшумных колёсах. Их манипуляторы с поразительной нежностью переносили тарелки с едой, аккуратно ставя их перед посетителями. Один такой робот, похожий на серебристого муравья с подносом вместо головы, вежливо посторонился, пропуская меня, и мягко пискнул, предлагая помощь.