Страница 86 из 92
— Ты был на Кси‑Ааре? Он же оттуда… — её голос дрогнул, а глаза наполнились слезами не от жалости, не от слабости, а от пронзительного осознания того, на что он пошёл ради неё. Ответ читался в его глазах, в этой напряжённой тишине, в том, как он едва заметно сжал пальцы вокруг кристаллита, будто боялся, что она не примет этот дар, не поймёт всей его ценности.
— Боже… ты… ты принял решение быть со мной и добыл этот цветок… вернулся… ко мне… с предложением? — слова давались ей с трудом, они срывались с губ, смешиваясь со слезами, и в каждом звуке слышался изумлённый восторг пополам с болью от того, сколько времени они потеряли.
Скорпион сглотнул, будто в горле застрял ком из всех невысказанных слов, всех ночей, когда он думал о ней.
— Ты примешь его? — в его голосе слышалась напряжённая нерешительность, такая непривычная для него, словно он вдруг стал уязвимым, сбросил броню, обнажил самое сокровенное. Казалось, он боялся, что Эля может отказать.
— Боже, — она прижала руки к пылающим щекам, и в этот момент её накрыло новое, ещё более пронзительное понимание: он принял это решение ещё до того, как узнал о ребёнке, до всех этих бурь, обвинений, до их ссор. Он выбрал её, когда это ничего ему не гарантировало, когда не было ни обязательств, ни причин, кроме одного — собственного сердца. — Он прекрасен, Скорпион…
Слеза скатилась по её щеке, и она даже не попыталась её смахнуть. В груди всё сжималось и одновременно расправлялось, будто долгие месяцы она держала дыхание, а теперь наконец могла выдохнуть. В этом подарке было больше клятв, чем в любых торжественных речах: он говорил о доверии, о готовности идти до конца, о том, что он готов стать не только воином, но и опорой, не только тенью, но и светом рядом с ней.
Она протянула руку, осторожно, будто боясь спугнуть этот миг, и коснулась кристаллита. Холод камня обжёг кончики пальцев, но внутри него теплилась жизнь — и эта жизнь была для неё.
— Я принимаю, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, чтобы он видел: она понимает всю глубину этого жеста, всю его редкость, всю его смелость. — Принимаю твой дар. Я понимаю, что это значит. И принимаю тебя, Скорпион.
— Скарион, — тихо поправил он. — Я вернул имя.
Эля подняла на него глаза, полные слёз, и в этот момент между ними исчезла вся та пропасть, что копилась месяцами.
— Скарион, — прошептала она, пробуя имя на вкус, словно оно было тем самым ключом, который открывал дверь в их общее будущее.
Он на мгновение прикрыл глаза, будто позволяя себе выдохнуть, сбросить с плеч тяжесть ожидания, которая давила на него неделями, месяцами. Потом осторожно обхватил её лицо ладонью, словно боялся, что она рассыплется от слишком сильного прикосновения. Провел большим пальцем по её губам — лёгким, трепетным движением, в котором было больше любви, чем в тысяче пылких признаний, в сотнях клятв, высеченных на камне.
— Этот цветок — Астраэлла, — прошептал он, и голос его дрогнул, будто само слово было слишком хрупким для его грубых слов, слишком светлым для его тёмной души. — На моём языке это значит «звезда, что светит сквозь бурю». Ты — моя звезда, Эля. Ты дороже всех слов мира. Но я всё равно скажу их, потому что ты заслуживаешь слышать правду.
Он сделал паузу, будто заново учился дышать, учился быть не воином клана Ледяного Скорпиона и не тенью, а просто мужчиной, который любит и боится потерять.
— Обещаю, что сделаю тебя и нашего малыша счастливыми. Обещаю, что я навсегда твой, а ты — моя. Эля… Я люблю тебя.
Он поцеловал её в висок — нежно, почти благоговейно, а потом стиснул в объятиях так крепко, что у неё чуть не треснули рёбра, и в этом порыве не было ничего от прежней ярости, только отчаянная потребность быть как можно ближе, удержать, защитить, доказать делом то, что едва мог выразить словами.
— Первое и самое важное: я люблю тебя, — повторил он, уткнувшись лбом в её макушку зарывшись в её волосы, будто искал там опору, чтобы не рухнуть под тяжестью собственных чувств. — Я начал влюбляться в тебя с первых минут нашей встречи. Пытался отстраниться, убеждал себя, что это слабость, что мне не положено чувствовать так сильно. Надевал броню, прятался за приказами, за долгом, за своей проклятой гордостью… Но ничего не помогало.
Скорпион снова чуть отстранился, чтобы видеть её глаза, чтобы она видела в его взгляде ни тени лжи, ни капли притворства.
— Я люблю тебя так, что от этой любви внутри всё болит. Так сильно, что хочется одновременно стоять насмерть между тобой и любой бедой и при этом прятать тебя от всего мира, чтобы никто не посмел даже тенью задеть твоё сердце. Мне нужно всё: ты, твой смех, твои тихие вечера, твои споры, твои слёзы… и наш малыш. Всё, что делает тебя тобой.
Эля прижалась к нему, вцепилась пальцами в его рубашку, будто боялась, что, если ослабит хватку, он снова исчезнет в тенях, растворится в своих старых страхах.
— Я люблю тебя, — прошептала она, и разрыдалась, но это были уже не слёзы обиды, а слёзы облегчения, благодарности, любви, которая наконец‑то нашла выход. Она крепко обхватила его за шею, прижалась к нему всем телом, будто хотела раствориться в нём, стереть расстояние, которое разделяло их слишком долго.
Скорпион аккуратно поднял её на руки и прошёл в гостиную. На мгновение он замешкался, не зная, в какую сторону идти. Потом сделал шаг наугад… и не прогадал. Он оказался именно в её спальне, в комнате, пропитанной её запахом, её теплом, её жизнью.
Он осторожно посадил её на кровать, но внезапно Эля вздрогнула, инстинктивно прижав ладонь к животу. В этом жесте не было страха, скорее забота, тихое напоминание о том, что теперь они не одни, что их любовь уже дала начало чему‑то большему.
Скорпион тут же опустился перед ней на колени.
— Что? Что случилось? — в его голосе прозвучала такая искренняя тревога, что Эля невольно улыбнулась.
— Ничего, — тихо рассмеялась она. — Малыш шевельнулся. Просто… резко.
Скорпион замер, а потом осторожно, будто боясь спугнуть этот хрупкий миг, положил ладонь туда, где под тканью одежды чувствовалось тихое, упрямое движение. На секунду он застыл, прислушиваясь не к ребёнку, а к чему‑то внутри себя, к тому, как в груди расходится тёплая волна.
— Он… шевельнулся снова, — произнёс он тихо, и в этих простых словах прозвучало столько смысла, столько благоговейного изумления, что у Эли защипало в глазах.
— Да, — кивнула она, стараясь говорить спокойно, хотя голос всё равно дрожал. — Он будто хочет напомнить, что уже здесь. Что мы не одни.
Скорпион медленно поднял на неё глаза и в них читалось столько нежности и потрясения, словно он впервые увидел чудо и не мог поверить, что оно принадлежит ему. Потом он бережно уложил Элю спиной на кровать, приподнял край её футболки и приложил ладонь к её обнаженному животу. И, не отрывая взгляда начал медленно целовать каждый кусочек её кожи — не жадно, не торопливо, а так, словно хотел запомнить вкус каждого миллиметра, запечатлеть в памяти эту тишину между ударами сердца.
Когда он поднял голову, его глаза светились таким огнём, что Эля чуть снова не прослезилась от одного только этого взгляда.
— Посмотри, — прошептал он.
Опустив глаза, она ахнула: по всему её животу, словно тончайшие нити инея, начал проявляться узор. Он расцветал прямо на глазах нежными, светящимися линиями, сплетаясь в изящный силуэт скорпиона. Рисунок будто рождался из самой её кожи, переливаясь мягким серебристым светом, словно впитал в себя ту самую лирран, которую Скорпион отдавал, даже не задумываясь.
Они оба замерли, поражённые, не в силах вымолвить ни слова, и только смотрели, как узор становится ярче, чётче, живее распространяясь по всему животу, словно в защите малыша.