Страница 84 из 92
Так и зарождалась их дружба — не с клятв и торжественных обещаний, а с того, что трое разных мужчин в один вечер поняли: иногда самое важное это когда кто‑то вовремя скажет «стой» и не даст тебе наломать дров.
Рокко чуть помедлил, потом хитро прищурился и достал гитару.
— А сейчас самое время для душевной баллады! — провозгласил он, проводя пальцами по струнам так, что те отозвались жалобным звоном, будто сами предчувствовали беду. — Я её сочинил в момент экзистенциального кризиса. Называется «О, как же я устал от своих же решений». Очень трогательно.
Алор тут же покачал головой и кивнул на окно, откуда виднелся тихий участок Эли, укутанный ночной тенью:
— Не стоит. Эля спит. Если ты сейчас начнёшь петь, она проснётся, решит, что на дом напали, и вызовет отряд быстрого реагирования. Или хуже — выйдет сама, с чем‑нибудь тяжёлым.
Рокко замер с гитарой наперевес, будто только сейчас осознал масштаб возможной катастрофы. Потом медленно опустил инструмент и вздохнул с театральным надрывом:
— Эх… А я так надеялся, что эта баллада станет мостом к примирению. Ну, знаешь, типа: она слышит, понимает глубину моих метафор, плачет от красоты слога и сразу всё прощает Скорпиону.
Скорпион фыркнул от абсурдности ситуации:
— Если она и заплачет, то от боли в ушах.
— Вот именно! — подхватил Алор, чуть приподняв бровь, будто сам удивился, что согласился с Скорпионом. — Так что давай без баллад.
Рокко ещё секунду посидел, поглаживая гриф гитары, словно утешая обиженный инструмент, потом решительно убрал её обратно.
— Ладно, сдаюсь. Но сидеть тут и смотреть на вас — тоже не вариант. У меня идея получше! Пойдёмте к моим друзьям вольфианам. У них там как раз сегодня вечер настольных игр, споры о смысле жизни и бесконечный запас орешков. Оторвёмся, мужики! Ну, в смысле, не так, чтобы стальные гомодрилы вмешались, а культурно: поспорим, посмеёмся, может, даже придумаем какой‑нибудь гениальный план, как тебе, Скорпион, вернуть расположение дамы сердца.
Скорпион поморщился, будто само слово «план» царапнуло его по нервам:
— Мне не нужны планы. Мне нужно просто пойти и сказать, что я был идиотом.
— Ага, — спокойно кивнул Алор. — И ты скажешь это ровно так, что она решит, будто ты не извиняешься, а выдвигаешь ультиматум.
Рокко театрально закатил глаза:
— Вот! Слышишь? Даже он это понимает. Поэтому сначала выдохнем. Набережная, вольфиане, орешки, разговоры ни о чём. А завтра ты пойдёшь к ней, свежий, отдохнувший, с ясной головой. Может, даже придумаешь пару красивых фраз, которые не будут звучать как приказ к отступлению.
Скорпион хотел было возразить, но вдруг поймал себя на мысли, что идея провести остаток ночи не наедине со своей виной, а среди тех, которые эту вину не прячут, а просто принимают как факт и продолжают с тобой разговаривать, — звучит неожиданно… правильно.
— Ладно, — буркнул он, но уже без прежней тяжести. — Только без песен.
— Без песен, — торжественно пообещал Рокко, поднимаясь и поправляя цилиндр так, будто собирался не на набережную, а на приём к королю.
Они вышли на улицу, и ночной воздух, прохладный и пахнущий морем и далёкими огнями города, будто смыл с них часть напряжения. Рокко бодро шагал впереди, рассказывая какую‑то историю. Алор шёл рядом, иногда вставляя спокойные, точные комментарии, от которых история становилась ещё смешнее. А Скорпион… он просто шёл, слушая их, и впервые за долгое время чувствовал, что буря внутри не рвёт его на части, а потихоньку стихает, уступая место спокойствию.
И пусть завтра ему предстояло самое трудное — заглянуть Эле в глаза и сказать то, что так тяжело давалось. Но сегодня… сегодня можно было просто идти вперёд, смеяться над нелепыми историями Рокко и знать, что рядом есть те, кто не даст тебе сорваться с обрыва.
Глава 36
Утро накрыло Элю не ласковым светом, а тяжёлой, колючей тишиной. Она проснулась резко, будто кто‑то дёрнул за невидимую нить, и в ту же секунду всё нахлынуло: вчерашние крики, горькие слова, лицо Скорпиона, перекошенное яростью, затем шоком. На мгновение она даже не хотела открывать глаза — надеялась, что это просто дурной сон, из которого можно выскользнуть, если лежать очень тихо. Но реальность не собиралась её щадить: живот мягко напомнил о себе, а в груди снова шевельнулась обида, свежая и злая.
Эля села на кровати, обхватила колени и выдохнула, будто сбрасывая с себя остатки ночи.
— Ладно, — сказала она вслух, и собственный голос прозвучал непривычно твёрдо. — День есть день. И он не отменится только потому, что кто‑то не умеет держать язык за зубами.
С независимым видом, будто весь мир мог смотреть на неё и видеть только безупречное спокойствие, она приготовила себе витаминный полезный завтрак. Ела медленно, почти церемонно, будто это был не обычный утренний перекус, а маленький ритуал возвращения себя. Каждый глоток, каждый кусочек, как кирпичик в стену, которую она возводила между собой и вчерашней бурей.
Потом она вызвала таксикапсулу с маршрутом до рынка, вышла из дома, но мельком взглянула на дом Рокко. Окна были тёмными, занавески задёрнуты, и дом выглядел до обидного спокойным, будто там и не происходило ничего, что могло бы перевернуть её мир.
«Наверное, дрыхнут, — подумала Эля, и в этой мысли было и облегчение, и укол досады. — Скорее всего пили всю ночь и курили рокковскую отраву…»
На рынке она ходила между прилавками, отвечала на приветствия соседей, улыбалась, когда требовалось, и даже поторговалась за пучок свежей зелени — всё это с тем самым независимым видом, который должен был говорить: «У меня всё в порядке, спасибо, и в общем, я вообще не думаю о вчерашнем». Но внутри всё время крутилась одна и та же мысль: «Что они там делали всю ночь? Не убил же их всех Скорпион?..»
Когда она вернулась домой, любопытство взяло верх над гордостью. Эля то и дело подходила к окну, будто случайно, и смотрела в сторону дома Рокко. Каждый раз она говорила себе: «Просто проверяю, не идёт ли дождь», но сама знала, что ждёт хоть какого‑то знака: распахнувшейся двери, мелькнувшей тени, звука шагов на дорожке. Ей хотелось, чтобы хоть кто‑то пришёл, постучал, заглянул, спросил: «Ты как?»
Но дом молчал. И постепенно любопытство сменилось раздражением, а раздражение — обидой, острой и горячей.
«Они про меня забыли, — думала она, стискивая край занавески. — Или решили, что раз я всё высказала, значит, можно больше не беспокоиться. Ну уж нет».
В какой‑то момент Эля всерьёз решила пойти к Рокко, ворваться туда, растолкать всех, если надо, и прямо спросить: «Ну и что это было⁈» Но потом её накрыла злость на Скорпиона, такая, что даже идти к нему казалось предательством самой себя.
— Да пусть сидит там, сколько хочет! — пробормотала она, резко отвернувшись от окна. — У меня дел полно.
И она занялась домашними делами с какой‑то яростной тщательностью: перемыла посуду, которую можно было не трогать ещё неделю, расставила книги по алфавиту, протёрла пыль там, где её и не было. Каждое движение было как ответ: «Я не сижу и не жду. У меня жизнь идёт».
Так и прошёл её день — в делах, в попытках не смотреть в окно, в коротких вспышках злости и долгих паузах, когда она вдруг застывала посреди комнаты и прислушивалась к тишине, надеясь услышать шаги.
Вечер подкрался незаметно. Солнце село, небо стало тёмно‑синим, почти фиолетовым, и в воздухе появилась та особая прохлада, которая бывает только в конце долгого дня. Эля как раз наливала себе прохладный морс, когда в дверь постучали.
Стук был не робкий, не осторожный, а такой, будто кто-то за дверью знал, что делает, но всё равно боялся ошибиться. Один удар, пауза, ещё два.